Кукольник - Родриго Кортес

— Уже нет. Они бесполезны, масса Джонатан. Можно выбрасывать, толку с них все равно никакого.

Джонатан пригляделся и признал, что лица всех шести кукол резко отличались от головы Аристотеля Дюбуа. Их мертвые улыбки более не пугали и скорее были похожи на деревянные маски, чем на живое воплощение наказанного порока — ни силы, ни страсти.

— Прикажете закопать, масса Джонатан? — почтительно склонился Платон.

Джонатан на секунду ушел в себя. В нем вызревало какое-то сложное и неоднозначное решение, но слов, чтобы выразить это, он пока не находил.

— Хорошо, закапывай, — наконец сказал он, тоскливо глядя в потолок.

— Но знай, мне это не нравится. Я не хочу, чтобы они уходили… Я к ним привык.

Платон снова склонился в почтительном поклоне.

Шериф Айкен не находил себе места. То, что он узнал от лейтенанта Фергюсона четыре месяца назад, странным образом не давало ему покоя и даже мешало нормально высыпаться. Ночи напролет ему снились выпотрошенные, словно курица в супе, застывшие в разных позах тела юных белых девушек, отчего он просыпался в холодном поту и с отчаянно колотящимся сердцем.

Нет, он не был неженкой; за долгую пятидесятилетнюю жизнь шерифу неоднократно доводилось видеть такое, от чего человек послабее поседел бы в три дня. Но рассказ этого полицейского чина из Луизианы почему-то серьезно задел его.

И даже когда Айкен узнал, что раба Лоуренсов Платона Абрахама Блэкхилла за отсутствием улик отпустили, покой уже не возвращался.

Не то чтобы он так уж верил в соучастие юного Лоуренса в жутком убийстве белой проститутки; как подсказывал шерифу его опыт, эти деревенские мальчики только с рабынями — мужики, а к белой женщине его и на вожжах не подтащить. Но он помнил и рассказы надсмотрщиков об этом странном, почти театральном представлении, когда в финале всем неграм семьи Лоуренс продемонстрировали отрезанную высохшую голову их соплеменника. И это наводило на размышления.

Кроме того, шериф Айкен был уверен, что и в тот день, когда Джонатан отказался от помощи полиции и соседей, а затем сам, даже без помощи надсмотрщиков, вытащил триста пятьдесят до смерти перепуганных рабов из протоки, без чертовщины не обошлось. Было в этом что-то неправильное, как ни крути.

Но старый бывалый шериф понимал и другое. Без твердых улик и надежных белых свидетелей Лоуренсы — что старший, что младший — и разговаривать с ним не станут, как с Фергюсоном. И это главная беда, потому что на три с половиной сотни человек, живущих в пределах поместья Лоуренсов, белых приходилось всего шестеро: сам Джонатан, его дядя Теренс да четыре надсмотрщика, с раннего утра до позднего вечера пропадающих на бескрайних плантациях тростника и риса. И чем там может заниматься этот мальчишка, на самом деле никто, пожалуй, точно и не скажет.

Три дня Джонатан словно летал на крыльях. Он заново перебрал свою любимую коллекцию кукол, с удовольствием пролистал купленные в Новом Орлеане книги, снял с отсыревшего за зиму деревянного тела голову Аристотеля Дюбуа и вернул ее на законное место — на полку между бюстами Цезаря и Декарта. Затем съездил с дядюшкой в город, а по пути назад, встретившись и переговорив с семейством Бернсайд, внезапно осознал, какой шаг будет следующим.

Цель была столь ясной и очевидной, что он долго не мог понять, как умудрялся не видеть ее раньше. Прямо на перекрестке дорог, ведущих в добрый десяток окрестных поместий, стоял известный кабачок, в котором каждый проходимец — свободный или раб — мог рассчитывать на стаканчик рома. Причем, как уверенно утверждали Бернсайды, именно в этом кабачке странным образом «растворялись» украденные из поместий вещи, хотя полиция ни разу так и не поймала его владельца за руку.

Джонатан вернулся домой, вызвал к себе Платона и, поигрывая только что купленным в городе складным ножом, поинтересовался:

— Ты в кабаке на перекрестке бывал?

Платон склонил голову:

— Да, масса Джонатан.

— И много там народу собирается?

Платон задумался.

— Днем два или три человека — не больше, масса Джонатан, а вот вечерами… — он на секунду умолк.

— И что же там бывает вечерами? — с веселым вызовом спросил Джонатан.

— Вечерами там ниггеры сидят, масса Джонатан, — тихо произнес раб. — Наших-то сейчас там не увидишь, но вот из остальных поместий — Мидлтонов, Бернсайдов, Риденбургов — полно.

— И ворованное туда носят? — прищурился Джонатан.

— Носят, масса Джонатан, — кивнул Платон. — Об этом все ниггеры знают.

Джонатан ощутил подкатившее к горлу нетерпение. Он уже предчувствовал, с каким наслаждением, с какой неукротимой яростью разгромит этот рассадник порока! Чтобы ни одна тварь не смела больше совращать этим зельем невинных, в общем-то, людей… Некоторое время он мысленно рисовал картины отмщения, а затем все-таки «вынырнул» и задумчиво проговорил:

— Только нам с тобой слишком много народу не надо. Кукол пять-шесть, я думаю, хватит.

— Как пожелаете, масса Джонатан, — не пряча счастливой улыбки, поклонился Платон. — Прикажете готовить рассол?

— Готовь.

В начале июня шериф Айкен получил очередную жалобу, на этот раз от Реджиналда Бернсайда. Глава огромного клана и один из крупнейших землевладельцев округа указывал господину шерифу на развращающее влияние небезызвестного кабачка на перекрестке и прямо обвинял его владельца, некоего Джона Шимански, в спаивании рабов и поощрении воровства.

Айкен перечитал жалобу несколько раз, поднял накопившиеся за восемь лет существования кабачка бумаги и горестно вздохнул. Он проводил облавы на это заведение два десятка раз, постоянно отлавливая и доставляя владельцам нетрезвых рабов, но ни разу за все восемь лет ему так и не удалось доказать причастность Шимански к скупке краденого.

«Попытаться еще раз?» — подумал шериф и стукнул кулаком в стену:

— Сеймур!

Дверь скрипнула, и на пороге вырос его заместитель Сеймур Сент-Лоис.

— Да, шериф.

— Глянь, кто там у нас в воскресенье будет свободен. Человек шесть наберется?

— Думаю, да, — кивнул Сеймур. — А в чем дело?

— Шимански тряхнем, — нахмурился шериф. — Опять за старое взялся.

Сеймур понимающе кивнул.

Джонатан наметил очередную акцию на воскресенье. А потому к субботе Платон приготовил все: два бочонка густого смолистого «рассола», три мешка рубленого камыша, а главное — второй комплект инструментов. Но, получив от Джонатана полдоллара мелкими монетами и к вечеру сходив на перекресток посмотреть, как там дела, Платон вернулся неожиданно озабоченным.

— Масса Джонатану шесть-семь душ хватит? — без предисловий поинтересовался раб.

— Думаю, хватит, — продолжая вычерчивать на листке бумаги варианты очередной скульптурной композиции, тихо ответил Джонатан.