Дорога - Кормак Маккарти

— Пап, мы молодцы, правда?

— Да, неплохо управились.

Еды у них было много, но ведь до побережья еще идти и идти. Понимал, что надеяться особо не на что. Глупо ждать просвета, тогда как мир вокруг день ото дня становится только мрачнее. Однажды в магазине видеотехники подобрал фотометр. Думал найти к нему батарейки, долго таскал с собой, но так и не нашел. По ночам, просыпаясь от удушливого кашля, садился и вытягивал над головой руку — навстречу темноте. Как человек, очнувшийся в могиле. Как эксгумированные останки в воспоминаниях из его детства, извлеченные на свет, чтобы освободить место для хайвея. Много народу умерло во время эпидемии холеры, и все были в спешке захоронены в деревянных гробах. Гнилые, разваливающиеся ящики. Мертвецы, лежащие на боку, колени подогнуты, некоторые — вниз лицом. Тусклые зеленоватые медяки выпали из глазниц на прогнившие, в пятнах, днища.

В маленьком городке набрели на продуктовый магазин с чучелом оленьей головы на стене. Мальчик долго-долго ее рассматривал. На полу валялись осколки стекла, и отец велел ему ждать у входной двери, пока сам раскидывал ногами мусор в проходах. Пусто. Перед магазином — две бензозаправочные колонки. Уселись на асфальт и на веревочке опустили маленькую железную банку в резервуар в земле, вытащили и вылили примерно стакан бензина в пластмассовую бутыль и опустили опять. Для веса привязали к банке короткий кусок трубы и ползали на коленках добрый час, пока не заполнили бутыль доверху. Наверное, похожи были на обезьян, ковыряющихся соломинками в муравейнике. Потом закрутили пробку, поставили бутыль на нижнюю решетку тележки и пошли дальше.

Долгие дни. Открытое пространство, только пепел летит по дороге. По вечерам мальчик сидел у костра с кусками карты, разложил их на коленях. Наизусть выучил названия городов и речушек и каждый день отмечал, сколько они прошли.

Ограничивали себя в еде. Продукты на исходе. Мальчик стоял посреди дороги, держа карту. Вслушивались. Тишина. С восточной стороны по-прежнему тянулось пустое пространство, но воздух стал другим. А потом за поворотом дороги… И они остановились и откинули капюшоны курток, и соленый ветер трепал им волосы. Далеко внизу расстилался серый пляж с накатывающими на берег унылыми серебристыми волнами, и слышен был отдаленный звук прибоя. Словно скорбный крик чужого моря, бьющегося о берега никому не известного мира. Вдали, посреди морской глади — полузатопленный танкер, а за ним — ширь холодного океана. Тяжело вздымается, будто перекатывается бочка шлака, еще дальше — серая дымная полоса. Глянул на сына. Гримаса разочарования на лице.

— Прости, видишь, он даже совсем не синий оказался.

— Ничего.

Час спустя они сидели на берегу и рассматривали дымную завесу на горизонте. Пятки в песке, к ногам подкатывают мрачные волны. Суровый океан. Пустой. Безжизненный. Оставили тележку в проходе между дюнами и, прихватив с собой одеяла, спрятались от ветра под защитой огромного бревна, выброшенного прибоем на берег. Долго так сидели. Под ногами — валики нанесенного прибоем мусора вперемешку с мелкими костями. Вдалеке — выбеленные солью и ветром скелеты, скорее всего коров. Серые соляные разводы на камнях. Ветер не стихал, гнал по песку сухие стебли.

— Как ты думаешь, корабли еще плавают где-нибудь?

— Думаю, нет.

— Из-за плохой видимости?

— Да.

— А что на той стороне?

— Ничего.

— Что-то же должно быть. Может, там тоже сидит на берегу папа со своим маленьким сыном.

— Было бы здорово.

— Да, здорово. Они тоже несут огонь?

— Может быть. Да.

— Но этого мы знать не можем?

— Не можем.

— И поэтому должны быть всегда начеку?

— Да.

— Мы долго здесь пробудем?

— Не знаю. У нас ведь продукты на исходе.

— Да, правда.

— Тебе нравится океан?

— Очень.

— Мне тоже.

— Я могу поплавать?

— Поплавать?

— Да.

— Да ты себе все на свете отморозишь!

— Ну и пусть.

— Не представляешь, как холодно. Намного холоднее, чем ты думаешь.

— Ничего.

— Мне бы не хотелось лезть тебя спасать в ледяную воду.

— Думаешь, не стоит рисковать?

— Хочешь — иди.

— Но ты считаешь, что не надо.

— Вовсе нет. Считаю, что обязательно надо.

— Правда?

— Да.

— Отлично.

Мальчик вскочил, уронил одеяло на песок, догола разделся. Приплясывал на месте от холода, обхватив себя руками. Затем побежал по пляжу. Белый как молоко. Выступающие позвонки. Острия лопаток, кажется, вот-вот проткнут бледную кожу. Бежит голяком, кричит и барахтается в медлительных волнах.

Вылез из воды синий от холода, зубы стучат. Отец спустился к воде, обернул его одеялом и держал в объятиях, пока мальчик не перестал дрожать. Но когда заглянул ему в лицо, увидел, что сын плачет.

— Что случилось?

— Ничего.

— Скажи мне.

— Ничего.

Когда стемнело, развели костер около бревна и съели полные тарелки окры и бобов и прикончили последнюю картошку. Фрукты давно закончились. Выпили чаю, грелись у огня, устроились спать на песке, а потом он слушал шум волн в заливе. Взлетают, падают. Посреди ночи проснулся, пошел по берегу и стоял, закутавшись в одеяла. Слишком темно, чтобы что-нибудь разглядеть. Вкус соли на губах. Жди. Терпение. Наконец гулкий грохот от удара волн о берег. Шуршание нахлынувшей воды. Схлынула. Подумал: а вдруг где-то там под распущенными драными парусами ходят корабли-призраки. А может, на дне океана сохранилась жизнь. В холодном мраке огромные кальмары носятся по дну со скоростью поезда, глаза размером с блюдце. И даже, может быть, где-то за скрытыми в тумане валами по серому безжизненному песку бредут отец с сыном. Или тоже спят, но только по ту сторону океана, на другом берегу, среди горьких остатков мира, или так же стоят, в тряпье, потерявшиеся, под лучами того же самого безразличного солнца.

Вспомнил: ночь точно такая же, как сейчас; проснулся от непонятного стука; оказалось, это крабы забрались в сковородку с остатками ужина и гремят там костями от стейков. Тлеющие угли, пульсирующие красным на ветру. В небе над головой — мириады звезд. Море сливается вдали с черным горизонтом. Встал, и пошел к воде, и стоял босиком на песке, наблюдая, как светящиеся волны прибоя подкатывают к берегу, разбиваются и уходят назад в темноту. Вернувшись к костру, наклонился и погладил спящую по волосам и подумал, что, будь он Богом, создал бы мир только таким, ничего бы не менял.