Медведь - Мария Ануфриева

Говорят, хорошим врачом становятся тогда, когда перестают переживать беды своих пациентов как личную трагедию, потому что если всё и всех принимать близко к сердцу, через пару лет работы ему и самому понадобится помощь – медицинская или психологическая.

По мере роста профессионализма та часть души, что обращена к родным тяжелых пациентов, огрубевает и становится сродни заскорузлой шершавой мозоли на пятке. Видимо, любой хороший человек, много лет проработавший в реанимации, перестает сколько-нибудь серьезно относиться к чувствам родственников. Тут – смерть, тут – яблочный сок. Со временем грани стираются, и одно становится равновеликим другому.

В текучке большой больницы не до чувств. Одни выживают, другие умирают – такова уж жизнь. Не его вина, что очередь за известиями о выживших и умирающих – общая, сводящая с ума, дышащая в спину. Поток. Быстрее, быстрее! Вам все понятно? Следующий!

Бегемотик был всего лишь врачом, тоже уставшим от этой толпы, которой нет конца, как нет конца череде несчастных случаев, дорожно-транспортных происшествий, воспалившихся аппендицитов и прочих бед.

К нам вышла восточная женщина в белом халате, настоящая Шахерезада, и мягко произнесла:

– Он очень собирается на тот свет.

Хорошо, что это была именно женщина, именно восточная, и что она из всех возможных фраз выбрала именно эту, своей округлостью давшую мне возможность продержаться до утра. Женщины способны преподносить убийственную информацию в более мягкой форме, нежели мужчины. Восточные женщины этой способностью наделены вдвойне.

Я не знаю, как пережила бы следующую ночь, если бы ко мне вышел другой врач и сказал просто:

– Он умирает.

А ее округлая фраза еще оставляла щелочку надежды, которую я не имела права терять: собирается, но вдруг все-таки не соберется?

Крылья внутри не переставали биться. Может, и появились они для того, чтобы не дать умереть надежде даже в самой крайней – крайне тяжелой ситуации.

Врач сказала, что утром, если будет позволять обстановка в палате, я смогу увидеть Медведя. На следующий день рано утром я снова была в больнице, но с ней не встретилась. Сначала она заполняла карточки, а потом, как фата-моргана, бесследно растворилась в белых коридорах, хоть я и караулила у дверей, из которых она могла выйти.

Я ждала, сидела, ходила из стороны в сторону. В верхней одежде с портфелем в руках быстрым шагом вышел, почти выбежал Бегемотик. На нем была совершенно не современная каракулевая шапка-пирожок. Точно такие носили ученые, учителя и врачи в начале двадцатого века.

В отставшей от моды шапке из прошлого века он оказался смешным и настоящим… Удивительно красивый человек, хорошо, что такие еще существуют. Когда они исчезнут, в человеческой породе умрет то, что уже не реанимируешь. То, что делает нас людьми.

Когда не останется таких, как уставший после дежурства Бегемотик, с портфелем в руках, с булгаковской шапкой-пирожком на голове, их место займут одни эффективные менеджеры. И процесс эволюции пойдет вспять.

В прошедшую ночную смену Бегемотик отвечал за другую палату, но я все равно окликнула его по имени и, не зная как правильно задать вопрос, спросила в лоб:

– Скажите, он уже умер?

– На утреннем обходе был жив, но по-прежнему крайне тяжелый, – бросил он немного удивленно, на ходу, не оборачиваясь. Ведь хорошие врачи не должны оборачиваться, когда им задают такие вопросы. Бегемотик был очень хорошим врачом.

Приехали родственники. Замерли в коридоре. Долго-долго-долго. Когда настало время выхода врачей, я встала в конец очереди: больше нет сил, когда слова, предназначенные только тебе, слышат все вокруг, а в спину уже настойчиво дышит следующий, такой же, как ты, перепуганный и потерянный человек.

Перед нами стояли мужчина и женщина. Очередной, не виденный мною раньше врач, очень высокий, рассказывал им о вполне удовлетворительном состоянии их родственника. Они спросили, можно ли пройти к нему. Он ответил отказом и немного нервно объяснил:

– У меня в палате человек умирает, вокруг него медсестры бегают.

Мы стояли последними, и других вариантов не было.

На всякий случай я переспросила:

– Это наш?

Врач замялся, зачем-то сверился с картой истории болезни. Хотя все и так было понятно: я – последняя в очереди, карта – последняя в его руках.

– Я пущу попрощаться с ним только одного из вас, на четыре минуты. Выбирайте, кто это будет, – сказал он.

Мы отошли в сторону.

Стояли и выбирали.

Выбирали.

Выбирали.

Выбирали, кто из нас последний увидит его живым. Кто сможет проститься с ним – мужем, сыном, братом.

Четыре минуты.

Только один человек.

Почему?

Выбор пал на меня.

Врач переспросил, кем я ему прихожусь, и повел за собой.

Когда мы шли по коридору реанимации, кислый запах перехватывал дыхание, врач слегка хлюпал носом и жалобно объяснял:

– Вы, наверное, не знаете. Он в мою смену поступил, я его и принимал. Он с самого начала был крайне тяжелый… Поймите, я уже ничего не могу сделать. Это конец.

Вчера мне повезло с врачом – восточной красавицей, а сегодня – с ним. Было видно, что ему хоть немножко не все равно, а значит, и в текучке большой больницы можно найти место чувствам.

Он был ровесником Медведя и, видя фотографии и иконы возле его кровати, наверное, тоже понимал, как обидно и глупо умирать в тридцать лет. Глупо, как же глупо!

Перед входом в палату он так же жалобно спросил:

– Вы не упадете? Вас поддержать?

Падать я не собиралась, потому что еще несколько минут назад перестала быть собой.

Внутри все окаменело, даже та самая дальняя, самая тайная полость, в которой бились невидимые крылья. Окаменело – и даже душа не трепетала. Молчала. Словно тоже окаменела. Словно умерла вперед Медведя.

Напрасно врач беспокоился. В случае необходимости у меня еще оставались силы поддержать и его. Когда человек становится каменным, он крепко стоит на ногах, на него даже можно опереться.

Возле кровати у окна врач помедлил, с опаской посмотрел на меня и сказал еще более упавшим голосом:

– Видите, он совсем плохо выглядит.

Выглядел Медведь точно так же, как в мой последний визит – ночью перед операцией, когда был крещен: восковой, отекший, прохладный, кисло пахнувший, мой и не мой одновременно.

Неужели они больше ничего не могут сделать? Неужели там, под бинтами, ничего, совсем ничего не осталось?

Я с ним прощалась. Я словно видела себя со стороны. Не знала, что надо делать. Как прощаться с умирающим человеком? Как мне прощаться с Медведем?