Музей невинности - Орхан Памук

Всегда, когда выпью лишнего, мне начинает казаться, будто я не иду, а парю над землей, как привидение. Я направился в сторону Фюсун.

Она сидела с родителями за дальним столом. На ней было оранжевое платье на бретельках, обнажавшее крепкие, здоровые плечи; ради торжественного случая Фюсун сделала прическу. Невероятно красивая! Я был счастлив и взволнован уже потому, что мог полюбоваться ею, пусть и издалека.

Она делала вид, что не замечает меня. Нас разделяло семь столов, и за четвертым по счету расположилось беспокойное семейство Памуков. Я пошел в ту сторону и немного поболтал с братьями Айдыном и Гюндюзом, у которых некогда имелись общие дела с отцом. Вдруг мой взгляд поймал, как молодой наглец Кенан, сидевший за соседним столом, не сводит с Фюсун глаз и заговаривает с ней.

Семейство Памуков, некогда богатое, но бездарно потерявшее свое состояние, чувствовало себя скованно среди богачей. Они пришли все: красивая мать и отец двадцатитрехлетнего Орхана и его старшего брата, их дядя и двоюродные братья. В непрерывно курившем Орхане не было ничего примечательного, о чем стоило бы упомянуть, кроме того, что он отчего-то нервничал, но при этом пытался насмешливо улыбаться.

Покинув унылый приют Памуков, я пошел прямо к Фюсун. Как описать радость, засиявшую на её лице, едва она удостоверилась, что я отважно направился к ней и все во мне кричит о любви к ней? Она густо покраснела, и темно-розовый оттенок придал поразительную живость её коже. По взглядам тети Несибе стало понятно, что Фюсун ей все рассказала. Я пожал сухую руку тети, потом руку её вроде бы ничего не подозревавшего отца, с такими же длинными пальцами, как у дочери, а затем — нежную ручку Фюсун с тонким запястьем. Когда очередь дошла до моей красавицы, я, подержав её за руку, расцеловал в щеки, и близость нежной шеи и изящных мочек пробудила во мне желание, напомнив о минутах радости и страсти. Вопрос, который я все время твердил про себя, «Зачем ты пришла?» тут же превратился в слова: «Как хорошо, что ты пришла!» Она тонко подвела глаза, губы накрасила розоватой помадой. Все это, в сочетании с духами, делало её немного чужой, но и невероятно притягательной одновременно, а еще — более женственной. Однако по её покрасневшим глазам, по детской припухлости век было ясно, что после нашего расставания она плакала. Вдруг на её лице появилась решимость уверенной в себе, зрелой женщины.

— Кемаль-бей, — храбро произнесла она, — я знакома с Сибель-ханым! Прекрасный выбор! От всей души поздравляю вас!

— О, благодарю...

— Кемаль-бей, — тут же вмешалась её мать, — один Всевышний ведает, насколько вы занятой человек, и нашли-таки время позаниматься математикой с моей дочкой! Благослови вас за это Аллах!

— У неё ведь завтра экзамен? — Я, разумеется, не забыл об этом. — Будет лучше, если она сегодня вечером пораньше вернется домой.

— Конечно, у вас теперь есть право ею руководить, — многозначительно произнесла мать. — Но она столько слез пролила от этой математики. Уж позвольте ей хотя бы сегодня повеселиться!

Я с отеческой нежностью посмотрел на Фюсун. От шума и музыки нас никто не слышал — так бывает во сне. Фюсун то и дело бросала на мать гневные взгляды. Я несколько раз был свидетелем её гнева в «Доме милосердия» и поэтому в последний раз окинул взглядом её упругую грудь, чуть видневшуюся в вырезе платья, роскошные плечи, нежные, почти детские, руки. Меня, как огромная морская волна, обрушившаяся на берег, охватило чувство невыразимого счастья, и, возвращаясь, я чувствовал, что готов преодолеть все препятствия, которые предстоят нашей любви в будущем.

«Серебряные листья» играли мелодию «Вечер на Босфоре», переделанную из английской песни «It's now or never». He будь я уверен, что безграничного, истинного, полного счастья в этом мире можно достичь только тогда, когда вот именно «сейчас» обнимаешь любимого человека, то назвал бы момент нашей краткой беседы «счастливейшим мгновением своей жизни». Ведь по словам её матери и по гневным, полным обиды взглядам Фюсун я догадался, что она не сможет разорвать наши отношения и что даже её мать согласна на это и питает некие надежды. Я понял, что, если окружу её вниманием и заботой, покажу, как сильно люблю её, Фюсун навсегда останется рядом со мной. Аллах ниспослал мне великую милость: одни его рабы (например, мой отец) обретали мужское счастье лишь к пятидесяти годам после долгих страданий и наслаждались им с оглядкой на мораль, деля радости семейной жизни с красивой, образованной и достойной себя супругой и упиваясь одновременно тайной, бурной любовью со страстной юной красавицей; мне же в отличие от них повезло. В тридцать лет я уже удостоился подобной милости почти без усилий и без особых жертв со своей стороны. Хотя я не считал себя набожным, открытка счастья, присланная мне в тот вечер Аллахом, запечатлевшая веселых, нарядных гостей, разноцветные фонарики в саду «Хилтона», огни Босфора, видневшиеся из-за платанов, и темно-синее, бархатное небо, навсегда осталась в моей памяти.

— Где ты был? — Сибель волновалась. Она уже ходила меня искать. — Я стала беспокоиться. Беррин сказала, ты много выпил. С тобой все в порядке?

— Да, сначала действительно выпил многовато, но теперь все хорошо, дорогая. Единственное, что меня беспокоит, — это слишком много счастья.

— Я тоже очень счастлива, но у нас небольшая проблема.

— Какая?

— У Нурджихан с Мехмедом ничего не складывается.

— Ну не складывается, так не складывается. Зато мы счастливы.

— Ты не понимаешь. Они оба этого хотят. Я даже уверена, что, если они чуть-чуть попривыкнут друг к другу, то сразу поженятся. Однако оба как шест проглотили.

Я издалека посмотрел на Мехмеда. Он никак не мог подступиться к Нурджихан и, сознавая свою неловкость, сердился на себя и еще больше зажимался.

— Сядь-ка, поговорим, — я решил поведать Сибель один секрет. — Может, с Мехмедом мы уже опоздали. Может, он теперь никогда не женится на порядочной девушке.

— Это почему же?

Мы сели за стол. К нам тут же подошел официант, и я попросил ракы. Так легче было объяснить Сибель, широко раскрывшей глаза от страха и любопытства, что Мехмед не может нигде найти счастье, кроме пропитанных благовониями комнат с красным абажуром.

— Тебе они тоже явно хорошо знакомы, — съехидничала Сибель. — До знакомства со мной ты ходил с ним?

— Я очень тебя люблю, — нежно сказал я, положив свою руку на её и не обращая внимания на официанта, засмотревшегося на наши кольца. — Но Мехмед, наверное, никогда не сможет сильно полюбить приличную девушку. Из-за этого он сейчас волнуется.

— Очень жаль! — вздохнула Сибель. — А все из-за того, что девушки его пугаются...

— Он сам виноват, что пугает их. Они правы. Что будет, если девушка доверится ему, а он на ней не женится? Все станет известно, все узнают её имя. Что ей тогда делать?

— Обычно все сразу понятно, — осторожно сказала Сибель.

— Что понятно?