Идеальный вариант - Лариса Райт

– Зубы тебя спасут, – настаивал Борька. – Давай поговорю с кем надо, найдем руководителя, восстановим диссертацию. Или кабинет, хочешь? Ты же всегда хотела.

– Хотела, – соглашалась Ирочка и плелась кормить Майку. Какой кабинет, когда тут такое: бронхит на бронхите (и это в израильском климате!), а еще аденоиды, которые предстоит удалять под общим наркозом (и это называется прогресс в медицине!). Отсутствие психологического стресса у ребенка – это, конечно, очень важно, но кто-нибудь подумал о родителях? Ирочка, конечно, понимала: Майкины болячки – результат состояния матери во время беременности. Но тут уж понимай не понимай, ничего не сделаешь. Болеет – лечим, на себя стараемся не пенять. Стараемся. Получается плохо. Девушка себя заплевала так, что постоянно казалась грязной и бегала мыться при первой возможности. Все равно не могла избавиться от ощущения полной и почти окончательной своей несостоятельности. Вот это самое «почти» давало надежду и позволяло как-то заниматься текущими делами, проживать каждый день и просыпаться на следующий. «Почти» существовало, но никак не хотело приобретать реальные очертания.

Весной Майке исполнилось два. Потащились к очередному врачу. Ирочка все надеялась избежать операции. Отправились вдвоем с дочкой – практически нереальная ситуация. Но случилась же. Бабулечка осталась при Борьке, а Бэлочка (теперь свекровь просила называть себя так) при свекре, у которого, как назло, расшалилось давление.

Врач забрал Майку для осмотра и попросил «нервную мамашу» погулять. Ирочка мерила шагами расстояние между колоннами у входа в больничный корпус, как вдруг:

– Ира?

Обернулась. Несколько мгновений всматривалась в осунувшееся лицо мужчины: трехдневная щетина, ввалившиеся глазницы, руки слегка дрожат, но глаза… Глаза теплые, добрые и такие родные. Спросила неуверенно:

– Папа?

Обнялись неловко. Постояли молча, не зная, с чего начать разговор. Начали с очевидного.

– Ты здесь? – спросила Ирочка. – Ты же не хотел…

– А я и сейчас не хочу. – Голос отца дрогнул. – Тем более так…

– Как?

– Рак. Вот так.

– Давно? – Ирочка взяла в ладони дрожащую руку отца.

– Не у меня. У жены – у Люды. Ей-то за что?

– А тебе есть за что?

– Тебе ли не знать?

– Значит, твой крест, – сказала и поняла, что вся копившаяся долгие годы обида на отца испарилась, как не было. На того, кто бросил и живет где-то далеко в безоблачном счастье, обижаться можно, а на того, кто стоит перед тобой, убитый горем и раздавленный судьбой, – глупо и как-то даже странно. – Пойдем присядем, – кивнула на скамейки в больничном сквере.

Выбрали ту, что в тенечке. Сели, стараясь не касаться друг друга, спросили одновременно:

– Как ты?

– Как она?

– У нас все, в общем, хорошо. Майка только – моя младшая, еще Борька есть, ему семь, – болеет все время. Но ничего страшного, так, ухо, горло, нос. Бабуля жива, тут живет, с нами, а мама в Москве. Замуж вышла, счастлива.

– Я знаю.

– Да?

– Да. Викулю помнишь?

– Рейзман? Я новую фамилию не помню.

– Ее. Людочка моя ее внука учила.

– Внука?! – Ирочка прижала ладонь ко рту.

– Ну да, Вилька женился в девятнадцать, а в двадцать уже малыш появился. Так что Викуля – бабушка со стажем.

– Как летит время.

– Безвозвратно.

Вздохнули в унисон.

– Ну, так она про замужество и доложила. Только мы не знали, живут ли, хорошо ли?

– Хорошо живут.

– Славно. А Нина как?

– Прекрасно. В цирке работает.

– Бухгалтером?

– Почему бухгалтером? Акробатом.

– Ну, надо же! А ты? Работаешь?

– Работала. Врачом. Стоматологом.

– Дантистом? Ты? Мне казалось… Хотя…

– Что? Что, пап?

– Да нет, ничего. Что было – прошло и не имеет никакого значения. Важно то, что здесь и сейчас. У тебя вот детей двое, семья хорошая, профессия замечательная.

– Да уж. – Ирочка до боли закусила губы.

– И у меня-то, дочка, тоже все хорошо. Было, по крайней мере, раньше. И очень хорошо было. Наверное, просто лимит исчерпался. Хотя здешние врачи говорят, что надеяться можно. Я верю. Пытаюсь. Главное, чтобы она надеялась, не отчаивалась, и тогда, даст бог, выкарабкается.

Девушка снова положила ладонь на холодную руку отца, слегка сжала:

– Обязательно.

Тот молчал какое-то время, задумавшись о чем-то своем, потом сказал:

– Но знаешь, дочка, самое интересное, что для глобального ощущения счастья это не имеет никакого значения.

– Как это? – Она ничего не поняла.

– Я буду горевать, но я не стану несчастным, ведь прожитых в счастье лет у меня уже никто не отнимет.

– А ты был счастлив? – Голос немного подмерз. Детская обида снова дала о себе знать. Она ждала папу, а он был счастлив где-то там, без нее.

– Всегда. – Отец не обратил никакого внимания на зазвеневший холодок в тоне дочери. – А знаешь почему?

– Почему?

– Потому что всегда делал то, что хотел. Не в мелочах, конечно. Так живут только эгоисты и вряд ли чувствуют себя счастливыми. А по большому счету всегда следовал своим желаниям.

– Полюбил – ушел?

– И это тоже. Было бы два несчастных человека, а так четыре вполне состоявшихся. Я не прав?

– Не знаю. По-моему, надо сохранять семью.

– По-твоему? – Взгляд отца был слишком пристальным, и Ира смутилась, повторила только:

– Не знаю.

– Короче, то, что каждый сам кузнец своего счастья, – это не просто слова, а очень правильные слова. И ковать надо. Надо ковать, дочка, пока силы есть и желание. Вот я выковал и теперь борюсь за то, чтобы оно продолжалось.

– Как… – Ирочка замялась… – твой сын? – Слово «брат» замерло в подсознании и так и не родилось на свет.

– Хорошо. Крутится. Свой бизнес. Не очень большой, но хватает. Он и мать сюда отправил, оплачивает все, переживает. В общем, хороший получился пацан, правильный. Тоже, между прочим, уже отец. С женой, правда, разошелся. Она хотела, чтобы он продолжал на чужого дядю горбатиться, переживала, умоляла не рисковать. В общем, не его женщиной оказалась. Не зря же говорят, что муж и жена – одна сатана. Зато теперь счастлив.

– Понятно. А мама почему не твоей оказалась?

– Просил ее от тещи съехать в съемные метры. Она отказалась. Я ждал. Долго.

– От бабулечки? Уехать? Но почему?