Гипсовый трубач, или Конец фильма - Юрий Поляков

Неделю спустя за субботним ужином она, значительно поглядывая на Кокотова, рассказывала о том, что уничтоженная им плитка была из партии, которая давно уже закончилась, поэтому подняли на ноги весь «Сантехторг». К счастью, чудом завалявшуюся коробку искомой плитки удалось обнаружить на ведомственном складе в Лыткарино. Естественно, ради одной-единственной штучки пришлось брать всю упаковку, ведь в розницу (теща саркастически улыбнулась) у нас пока еще плиткой не торгуют. А поисковая операция обошлась Зинаиде Автономовне дорого: австрийские демисезонные сапоги, финские мужские меховые ботинки и чешские сандалеты. Все это ушло, разумеется, даром - то есть по госцене…

– Ну ничего-ничего! - успокоил Никита Иванович, наливая себе и зятю. - Теперь нам плитки на всю жизнь хватит. Бей - не хочу!

Аена во время этого разговора страшно нервничала, пыталась тайными нежными взглядами успокоить мужа, горько переживавшего свое внутрисемейное вредительство, а потом, когда квартира затихла, постаралась всеми женскими возможностями убедить Кокотова в том, что эти бытовые заморочки - ерунда, пустяки, главное - совсем другое, главное - они сами, их молодые тела, которые достигают в страстном слиянии невозможного, космического единодушия, заставляющего плакать от нестерпимого плотского счастья. Услышав, как родная дочь рыдает в голос, теща вскочила, простучала пятками по паркету и строго спросила из-за двери:

– У вас все в порядке?

Ответом ей был счастливый хохот. Кажется, в ту ночь они и зачали Настю. Больше никогда в недолгом супружестве им не было так неимоверно хорошо, как той ночью, после «плиточного» недоразумения. А потом родилась дочь. Став отцом, Кокотов окончил институт и пошел работать в школу учителем словесности. Его даже ценили за умение находить общий язык со старшеклассниками. Писательство он, между прочим, не забросил, обдумывал сюжеты, стоя в очереди за детским питанием, или набрасывал планы будущих сочинений, оторвавшись от ученических тетрадей, где Онегин всегда был лишним человеком, а Плюшкин - непременной прорехой на человечестве. Он даже перетащил в дом к Обиходам свою стенобитную «Десну», однако ему строго объяснили, что сокрушительные движения агрегата пугают младенца. Кокотов воротил машинку к матери и получил от Зинаиды Автономовны разрешение по воскресеньям (разумеется, если все наряды по дому выполнены) убывать в увольнение на прежнее место жительства - для развлечений творчеством, которое считалось в новой семье, конечно, изъяном, но гораздо безобиднее пьянства, тунеядства или, упаси бог, чужеложества. Кстати, Лена после родов сильно поправилась, подурнела и полностью ушла в материнство, оставив Кокотову лишь воспоминания о прежнем их веселом постельном сообщничестве. Но даже с этим Кокотов смирился бы ради Насти! Боже мой, сколько многообещавших мужских судеб погублено бессмысленно солнечной младенческой улыбкой! И, наверное, Андрей Львович дождался бы того момента, когда Лена вернулась бы к нему из своего материнства. Женщины оттуда иногда возвращаются. Но тут произошло неожиданное событие, перевернувшее всю его жизнь. Впрочем, приметы надвигавшегося несчастья, конечно, мелькали и раньше, но Кокотов как настоящий писатель не умел смотреть под ноги, а только вдаль. Обиходы, включая Лену, частенько подтрунивали над его и в самом деле незавидной зарплатой, мол, у Никиты Ивановича сверхсрочник больше зарабатывает. И вот на семейном совете, куда Светлана Егоровна, естественно, не допускалась, было принято решение переквалифицировать Кокотова из учителей в офицеры: в ту пору как раз вышел какой-то указ, и стали активно призывать в армию выпускников институтов.

– Сначала - Забайкалье, - объявила теща тоном самодержицы. - Потом - Монголия…

– А может, даже и Германия… - подбодрил скисшего зятя полковник Обиход.

– Берлин - очень красивый город! - мечтательно добавила Лена, пытаясь вернуть Насте в рот пюре, которое девчонка только что срыгнула.

И Андрей Львович понял: если он сейчас позволит совершить с собой такое, то дальше из его единственной жизни эти, в сущности, чужие ему люди, слепят все, что им заблагорассудится. А с литературой можно и вообще проститься навсегда, как прощается с черно-белыми клавишами бедный пианист, во время шефского концерта сдуру сунувший руку под кузнечный пресс. Кокотов, ища поддержки, посмотрел на жену и обмер: в ее взгляде не было ни сочувствия, ни сострадания, не было даже призыва к жертве, В нем была та же самая оловянная семейная требовательная дисциплина. А единственный человечек, ради которого стоило пойти на это пожизненное самосожжение, Анастасия, тем временем внимательно следила за полетом большой синей мухи, пикировавшей на недоеденное яблочно-морковное пюре - его Кокотов самолично натирал для дочери каждое утро, задумываясь и в кровь сдирая пальцы.

– А в Чехословакию потом нельзя? - тихо спросил Андрей Львович.

– Трудно, но попробуем… - подумав, ответил полковник.

– Хорошо бы… В Праге жил Кафка.

– Что-о-о? - нахмурилась теща.

– Не бойся, мама, это писатель такой, - успокоила филологическая дочь.

Дело в том, что «колпачком Кафки» называлось в ту пору одно крайне неловкое и ненадежное противозачаточное средство, про которое часто писал журнал «Здоровье» и которое, надо полагать, в сочетании с иными обстоятельствами, обеспечивало неуклонный рост народонаселения Советского Союза.

– Молодец! - Тесть хлопнул зятя по плечу и наполнил рюмки всклень.

Омерзительное, омерзительное слово - всклень! - Андрей Львович от отвращения несколько раз перевернулся на кровати.

…А благодарная Елена той ночью впервые за несколько месяцев старательно обнимала и голубила мужа, но прислушивалась при этом не к своему телу, как прежде, а к тому, что происходит в стоявшей неподалеку детской кроватке, прислушивалась так, будто нега женского счастья зарождалась и набухала теперь именно там, а не в ее ритмичных чреслах. Кокотова это страшно задело, словно речь шла о постыдном любовном треугольнике, хотя третьим был не сторонний мужчина, а его собственная родная дочь…

В ближайшее воскресенье, выполнив все положенные семейные наряды, Андрей Львович отправился в литературное увольнение к маме. Но работа не клеилась, и он, чего с ним никогда прежде не бывало, просто сидел, бессмысленно уставившись на лист, вставленный в каретку. Встревоженная Светлана Егоровна стала расспрашивать, а узнав о крепостнических планах новых родственников, страшно оскорбилась: «Ишь ты, нашли рекрута!» Она позвонила Елене и строго объявила, что не позволит ломать жизнь своему единственному сыну. Но трубку, судя по всему, перехватила Зинаида Автономовна. Чего уж они там друг другу наговорили, - неведомо (Кокотов от ужаса заткнул уши), но Светлана Егоровна, внимая своей суровой сватье, побледнела как смерть и, не дослушав, вырвала провод из телефонной розетки.

– Если ты… если ты… я… никогда… - сказала она и пошла на кухню пить валокордин.

Когда же к вечеру Кокотов засобирался назад, в семью, она повторила уже членораздельно и даже сурово:

– Если ты туда вернешься - ты мне не сын!