Толстовский дом - Елена Колина

– Это совпадение. Фамилия распространенная, – жестко произнесла Ольга Алексеевна. – У нее теперь твоя фамилия – Смирнова. В новой метрике «отец – Смирнов, мать – Смирнова». Через пару лет она и свою старую фамилию забудет, не то что Катькину!

Ольга Алексеевна привстала со стула, наклонилась к мужу через стол, зашептала:

– Ну поверь мне, поверь! Никто никогда не узнает, ни она, ни девочки! …Я тебя прошу – ради тебя, ради нас всех – пусть все так и остается! Для общей пользы!

Ольга Алексеевна использовала и последний, самый сильный аргумент – девочки.

– Нам не придется объяснять девочкам, почему мы не общались с Катькой, почему она уехала из Ленинграда. Чем меньше ссылок на ту историю, чем дальше девочки будут от той истории, тем лучше… Господи, Андрюшонок, ДЕВОЧКИ!

Андрей Петрович кивнул:

– Ну… Олюшонок, я понимаю. Не объяснять девочкам, не врать, что произошло с Катькой, – это да, это я согласен… Возможность скрыть все следы – это да…

Ольга Алексеевна устало откинулась на спинку стула – невыносимо ныла спина, сказались восемь часов в сидячем поезде «Аврора», нежно улыбнулась:

– При твоем уме, Андрюшонок, при твоей политичности ты сам все понимаешь, ты же на редкость умный человек…

Кому не откажешь в уме, так это самой Ольге Алексеевне, в уме и женской ловкости. Она не стеснялась простых, незатейливых способов воздействия на мужа: спала с ним, как он хотел, хвалила его, как он хотел. Андрей Петрович больше всего на свете – кроме того, чтобы стать зампредом исполкома, хотел, чтобы жена считала его на редкость умным человеком. «Ты же на редкость умный человек» всегда было заключительным аккордом в супружеских спорах.

– Ну… да. Но Алена с Аришей могут возражать против удочерения чужой девочки. Что мы скажем Алене с Аришей, с какого перепугу мы удочерили совершенно чужого человека?

Ольга Алексеевна подумала минуту и произнесла жестко, словно обращаясь не к мужу, а ко всему миру:

– Что мы скажем?.. Мы скажем правду: она сирота, мы, как коммунисты, пришли на помощь… Если девочки не будут считать ее сестрой, они не привяжутся к ней. Через несколько лет она повзрослеет и уйдет, и… и все.

Андрей Петрович потянулся, зевнул, – он хотел спать и так устал от разговора, что уже не слушал Ольгу Алексеевну, только одобрительно кивал, привычно радуясь и удивляясь мудрости и житейской хватке своей жены.

…И они пошли по еще не хоженной ими дороге – прежде в их доме не было тайн мадридского двора, не было кино, недоговоренностей, полуправды, полудобра.

Это была первая ночь, проведенная Ольгой Алексеевной под одной крышей с Ниной с тех пор, как она была младенцем… младенцем не считается. Это была первая ночь, когда Нина была за стенкой, возможно, от этого – или от боли в спине – Ольга Алексеевна не спала.

Нина здесь, теперь уже все, назад не отправишь, а она так и не смогла избавиться от своего горестного счета: алкоголизм – раз, прописка – два… И то, что нельзя произносить вслух, только один раз, в темноте, про себя, произнести ПРО СЕБЯ ШЕПОТОМ, и сердце от ужаса падает вниз – доллары.

Этой ночью прекрасная память Ольги Алексеевны сыграла с ней злую шутку. Перед глазами Ольги Алексеевны, привычной к чтению партийных документов, вдруг ясно встала давно забытая страница – текст 88-й статьи Уголовного кодекса, предусматривающей высшую меру наказания за осуществление валютных операций. И еще одна страница – статья в «Ленинградской правде». Ольга Алексеевна мельком отметила – позже, при Брежневе, такого рода процессы уже широко не освещались, но в шестьдесят шестом году, спустя два года после смещения Хрущева, в газетах по старой памяти еще подробно рассказывали о деятельности и шикарной жизни арестованных валютчиков.

Статья называлась коротко и хлестко – «Гад». Ольга Алексеевна, к своему удивлению, помнила наизусть целые абзацы.

…При обыске квартиры Кулакова по кличке Фотограф, самого молодого среди арестованных ленинградских валютчиков, сотрудникам КГБ удалось найти тайник в ножках платяного шкафа, где было спрятано валюты на полмиллиона рублей и два миллиона советских рублей.

…Яростным гадам с инстинктами частных собственников нет места в социалистическом обществе. Скоро их окончательно сметет настоящая жизнь, которая врывается в окна зала суда призывом пионерских горнов и ревом самосвалов. Долой из Петрограда яростного гада!

Они не сказали Катьке, что расстрел был заменен восемнадцатью годами лишения свободы. Через год… или через два? – все плохое забывается быстро… через год или два Катьке пришло письмо, пришло и вернулось обратно в зону с пометкой «адресат выбыл». Катька должна быть благодарна, что они оградили ее от этого. Катька должна быть благодарна, что они взяли ее дочь, ее и яростного гада.

Андрей Петрович прав – окончательный вердикт выносить рано, нужно дать девочке время освоиться. Пусть Нина не хватает звезд с неба, хорошо уже то, что она не какая-то наглая деваха, а тихая непритязательная девочка, с которой не будет хлопот… тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.

«Не нужно было ее брать», – вдруг подумала Ольга Алексеевна.

У нее не было близких подруг. Детские подруги все были общие с Катькой, и, когда Катьку увезли из Ленинграда, она оборвала все старые связи, чтобы не объяснять, не лгать, но детские дружбы все равно были обречены: те, для кого она была Олькой, не вынесли бы вранья. Старых никого не осталось, а новых друзей не завелось, от всех, с кем Ольга Алексеевна могла бы подружиться взрослой, у нее был секрет, к тому же для них она уже была женой большого начальника… Не было никого, кому она могла бы наутро сказать: «Знаешь, у меня предчувствие – не нужно было ее брать…»

Если предчувствие не исполнится, о нем забывают, а если исполнится, говорят: «У меня было предчувствие, и оно оправдалось».

* * *

Если бы Нина была испуганной благодарной сироткой из классического романа, можно было бы написать: «А в соседней комнате не спала Нина». Но Нина Кулакова, с этого дня Нина Смирнова, проживающая по адресу Ленинград, улица Рубинштейна, дом 15, в квартире на пятом этаже напротив лифта, спала так крепко, как спят только в чужом месте, нырнула в сон, как в черную воронку, в другую реальность. Кроме того, она не была благодарной сироткой – Нина яростно ненавидела своих приемных родителей.

«Я отомщу… Мы еще посмотрим…» – грезила Нина.

* * *

Ольга Алексеевна понимала – все зависит от девочек. С взрослыми Нина как-нибудь поладит. Главное – девочки.

Утром – удачно вышло, что суббота, не нужно торопиться в школу – она подняла Алену с Аришей, подвела к двери гостиной и сказала: «У меня для вас сюрприз». Алена сверкнула улыбкой – подарок, подарок! – нетерпеливо толкнула дверь, влетела, за ней Ариша, тоненько вторя: «Пода-арок?»

– Вот Нина, у нее умерла мама, мы ее удочерили, теперь она Нина Смирнова, теперь вы три сестры Смирновы, вы рады?..