Сквозь сеточку шляпы - Дина Рубина

– Можно и в Амальфи… Но дальше-то что?

– Дальше грандиозно пообедаем в Равелло.

– Нет, я о мыльной опере.

– О, си! Вторая серия. Обезумевший от горя дед, в то время еще мужчина в расцвете сил, высадился на берег с новорожденным младенцем, орущим от голода благим матом, и бросился на поиски кормилицы. Тут выяснилось, что в семье одного местного рыбака буквально на днях легкомысленная дочь принесла в подоле девочку… С заячьей губой… Чувствуешь завязку?

– Пока нет…

– Эх ты, писа-атель!.. Не быть тебе, Ванька, за старшо́го… Слушай, отпусти меня в душ, я потом тебе быстренько дорасскажу эту леденящую историю…

…Но конца леденящей истории мне еще пришлось дожидаться, поскольку, едва моя подруга вышла из ванной, ей позвонили из дому и она долго и бурно говорила то с сыном, то с мужем, то опять с сыном, нервно меряя комнату большими шагами, держа на отлете сигарету, зажатую между пальцами, остервенело и убедительно дирижируя ею в такт своим словам; затем мы собирались, горячо обсуждая успеваемость детей в условиях идиотского образования израильских школ, потом искали автостанцию…

Наконец, успешно разметав толпу туристов в штурме автобуса, уселись, поехали…

Автобус развалисто промахнул улочки Сорренто и выехал на горную дорогу.

Моя подруга, отмахавшая этот путь много раз, впервые добиралась в городки побережья муниципальным транспортом. Оказывается, подобный способ передвижения дарил совершенно новые, по сравнению с легковым автомобилем, ощущения. Я бы назвала это чувство – восторженным ужасом. Вообразите, как по кудрявой, вьющейся горными локонами дороге, шириной в две лошади с поклажей, едут автобусы, набитые людьми. Они беспрестанно гудят перед крутым – очередным – поворотом, чтобы тот, невидимый за гребнем скалы, кто едет навстречу, придержал ход и дал проползти. Разминуться на этой дороге – целое искусство; бывает, водители для этого притирают автобусы к скале и снимают зеркала.

В то же время огромная кипящая сковорода залива внизу, с медленно накаляющим изнутри воду гигантским белым солнцем, слепит глаза, поджаривает яхты и манит к себе. Каждый раз чудится, что накренившийся на повороте автобус уже летит вниз. И это повторяется каждые несколько секунд.

Я сижу у окна, потому что подруга посадила меня «любоваться дорогой», и дороги не вижу, а вижу лишь далекую, властно притягивающую взгляд опаловую глубину подо мной и чувствую полет автобуса в облаках.

Моей же подруге совсем нехорошо. Она проклинает себя за «романтический позыв», ругает нашего водителя и заодно всех вылетающих навстречу автобусу автомобилистов «говнюками» и уверяет, что все они торгуют здесь овощами и гоняют по этой дороге туда-обратно с товаром раз по пять на дню, поэтому беспечны и наглы…

Первая остановка – городок Позитано, лепящийся на скалах. Отважно раскрашенные дома – частями. Фиолетовый кусок стены с окном, выкрашенным в зеленый цвет. Соседняя часть дома – некогда белая, с синими ставнями. Улочки, петляя, убегают вверх, оседают на вершинах едва различимой отсюда сахарной пудрой. Очень празднично, весело для глаза, и сердце замирает от этой ласточкиной легкой пестроты. Кстати, ласточки тоже наличествуют, ныряют меж крышами, вскрикивая истеричными женскими голосами… То и дело в небо прыскает стая птиц – словно подбросили вверх огромную жменю проса.

Мы въезжаем на одну из улиц городка, и я временно перевожу дыхание: впервые справа не обрыв восторга и полетного ужаса, а стены домов. Впрочем, дорога так же тесна, как и прежде. На площади, шириной с гостиную в небольшой квартире, из нашего автобуса, галдя, вываливается компания туристов, а мы едем дальше. Опять справа внизу разверзлась алчущая пасть залива, слева маячит бледное лицо моей подруги, то и дело хватающей меня за руку.

…Но вот наконец Амальфи, слава богу, – автобус спустился к широкому полукругу приморской площади с причалом, портом, роскошными отелями, тавернами, тратториями и кофейнями… Какой-то памятник кому-то на коне… ну да, Амальфи – некогда епископская резиденция четырех прославленных морских республик…

Но едва покидаешь приморскую часть и поднимаешься по улице вверх – ты попадаешь в странный зачарованный город, вырубленный в скалах: ныряешь в тоннель, а это, оказывается, просто улица; глубокая ниша в стене с несколькими мерцающими тихо свечами – просто церковь, помолись и иди себе дальше… Выныриваешь на площади размером с большую прихожую: вверх направо ведут ступени, вырубленные в скале, – это подъем на верхнюю улицу, вниз – такие же ступени в следующую улицу-тоннель…

После полуторачасового блуждания оказываемся на тесной, зажатой со всех сторон площади, от центра которой поднимается к аркаде знаменитого собора бесконечная, несоразмерно огромная лестница, словно украденный и присобаченный сюда по случаю фрагмент Вавилонской башни.

…Здесь же, у подножия величественной лестницы, мы уселись за столик одного из кафе. Закинув голову, я рассматривала романские арки, колонны, мозаику главного собора некогда могучей морской республики, воевавшей с Венецией за первенство в морях… Подумать только, сколько же матросов, капитанов, купцов и странников затонуло с тех пор на разнообразных парусниках, галерах, баркасах и кораблях, а рыжебородый, в синей, не потускневшей в веках мантии святой Андрей так и сидит на знаменитой мозаике, в сонме белоснежных архангелов, среди прочей до обидного бессмертной небесной челяди…

Официант, мальчик лет восемнадцати, с лицом – под стать архитектонике собора – тонкой византийской красоты, будто перенесенный сверху, с мозаичного портика, из свиты святого Андрея, принес нам салат с моцареллой и принялся вытирать полотенцем чашки на стойке. Заметив, что мы поглядываем на него, а может, просто от хорошего настроения, он минут десять разыгрывал перед нами клоунаду: как бы не замечая внимания, жонглировал тремя кофейными чашками, вытаращивая глаза в притворном ужасе, ахая, что-то мурлыча, усмехаясь…

Наконец из глубины кафе его позвал хозяин – а может, это был его отец, потому что вытянутые идеальным овалом черты сына в лице отца огрузли, поблекли и словно взывали к мастерству реставраторов.

И вдруг я вспомнила о недосказанном сюжете.

– Так что там с мыльной оперой, этими младенцами, безутешным вдовцом?

– А на чем мы остановились?

– Он нашел кормилицу…

– Да… некая девица, не то чтобы гулящая, но, скажем так, обманутая жизнью, нанялась выкормить мальчика. И выкормила… И за это время наш дед, мужик в ту пору молодой и крепкий, привязался к ней. А может, приспособил под нужды, по купеческой своей сметке… Пока суд да дело, скупил большой участок горного склона, выстроил наверху виллу, назвал ее «Утешение». Мол, эта девица, кормилица, – кажется, ее звали Лючия, – явилась ему утешением в его горе.

– И… он женился на ней?

– Не то чтобы женился: дедуля, по слухам, нрава был не простенького, но прожил с ней как с женой лет двадцать, до самой смерти… Позже внизу построил у моря еще один дом – сегодня увидишь, как Мария его отделала… Верхнюю виллу сдавали постояльцам, многие были родом из России, дед любил поболтать на родном языке, – а в нижнем доме жили всей семьей…