Русская гейша. Секреты обольщения - Ольга Лазорева

Плачете на лугу.

Словно вам тоже знакома,

Цикады, тоска любви?

Если б могли ответить,

Я бы спросил у них.

Сайгё

На следующее утро все встали как обычно. И никто мне ничего не сказал, словно и не заметили, что я отсутствовала допоздна.

«А может, и правда не заметили? – предположила я. – Хотя дом был открыт».

Я не стала сама затрагивать эту тему и вела себя как ни в чем не бывало. После завтрака мы, кроме отца и деда, пошли в лес за ягодами. В сосновом бору находились огромные земляничные поляны, и мы долго собирали красные крупные ягоды, передвигаясь на корточках. Я наелась до оскомины и села на землю, привалившись спиной к толстому стволу огромной сосны. Чувствуя приятную усталость, закрыла глаза, и в памяти мгновенно всплыло лицо Стаса.

«Он все-таки очень симпатичный парень, – лениво подумала я и улыбнулась. – Приеду в Москву и буду вспоминать его как приятное летнее приключение. К тому же он мне помог осознать, что я полностью излечилась. А это главное! Тень сомнения, что я могу заниматься сексом только с господином Кобаяси, омрачала мое выздоровление», – попыталась я оправдать себя.

– Устала, Танюша? – услышала я голос мамы и открыла глаза.

– Немного с непривычки, – ответила я и встала, поправляя сползший на лоб платок.

– И не выспалась, – лукаво добавила она, и я невольно покраснела.

– С ребятами загулялась, – ответила я.

– До трех ночи, – заметила мама.

– Ага, – легко подтвердила я, подхватывая ведерко, почти доверху заполненное земляникой.

После обеда бабушка и мама взялись перебирать ягоды, чтобы подготовить их для варки, а я вышла во двор, не зная, чем заняться. Купаться почему-то не хотелось. А может, я просто боялась нечаянной встречи со Стасом. Я вышла в огород за морковью и увидела деда, сидящего на скамейке у колодца со своей неизменной трубкой. Я обрадовалась и тут же подсела к нему.

– Что, стрекоза, – сказал он и улыбнулся, – устала ягоды собирать?

– Ага, – ответила я и прижалась к его плечу, как в детстве.

Потом улыбнулась и тихо попросила:

– Деда, расскажи про «Масу».

Он развернулся ко мне и рассмеялся, выпустив трубку изо рта.

– Что, все еще не забыла сказку про Аматэрасу?

– Конечно, нет!

– Хорошо! Только вкратце. У Аматэрасу, богини Солнца, был брат Сусанно-о, бог Урагана, – начал рассказывать дед. – И вот отец разгневался на него за плохое поведение и решил изгнать с неба. Сусанно-о захотел попрощаться с сестрой и сообщить ей, что уходит в Страну мертвых. Но поднимался он к ней на гору с таким грохотом, тряской земли и разрушением людских жилищ, что Аматэрасу испугалась и спряталась в грот на своей горе. Сразу наступила тьма на земле, и злые духи выползли из своих убежищ. Собрались боги и стали решать, как им выманить Аматэрасу и вернуть свет на землю…

Из голубой тетради с изображением розовых цветов сакуры на обложке:

«…Густоветвистые деревья Масакаки с небесной горы Кагуяма, выкопав с корнями, к верхним веткам прикрепили длинные нити со множеством магатама, на средние ветки навесили большущее зеркало, к нижним веткам подвесили белые, голубые лоскуты нигитэ, и все эти различные вещи бог Футодама-но микото благоговейно, для преподношения, держал, а бог Амэ-но коянэ-но микото сильное молитвословие благоговейно вознес, а Амэ-но-тадзикара-о-но микото – Небесный Бог-Муж Могучих Рук – у двери притаился, а Амэ-но-удзумэ-но микото – Небесная Богиня Отважная, рукава подвязав лозой, – с небесной горы Кагуяма, из небесной лозы Сасаки сетку кадзура сделав, листья Саса с небесной горы Кагуяма пучками связав, пустой котел у двери Небесного Скалистого Грота опрокинув, ногами с грохотом колотя, в священную одержимость пришла и, груди вывалив, шнурки юбки до тайного места распустила.

Тут Равнина Высокого Неба ходуном заходила – все восемьсот мириад богов разразились хохотом.

Тогда Великая Священная Богиня Аматэрасу-но оо-ми-ками, странным это сочтя, дверь Небесного Скалистого Грота чуть приоткрыла и молвила изнутри: «Я сокрыться изволила, из-за этого Равнина Высокого Неба вся погрузилась во тьму, да, я думаю, и Тростниковая Равнина – Серединная Страна тоже вся во тьме. С какой же стати Амэ-но удзумэ потешается, да и все восемьсот мириад богов хохочут?» – так молвила.

Тогда Амэ-но-удзумэ сказала: «Есть высокое божество, превосходит тебя – богиню. Вот и веселимся-потешаемся», – так сказала. А пока так говорила, боги Амэ-но коянэ-но микото и Футодама-но микото, то зеркало принеся, Великой Священной Богине Аматэрасу оо-ми-ками показали, и тогда Великая Священная Богиня Аматэрасу оо-ми-ками еще больше в удивление пришла, постепенно из двери вышла-выглянула, и тут тот бог Амэ-но тадзикара-о-но микото, что у двери притаился, взял ее за священные руки и вытащил, а бог Футодама-но микото тут-то веревку-заграждение позади нее и протянул, и сказал: «Отныне возвращаться туда не изволь», – так сказал.

И вот, когда Великая Священная Богиня Аматэрасу-но оо-ми-ками выйти изволила, тут и Равнина Высокого Неба, и Тростниковая Равнина – Серединная Страна сами собой озарились светом…»

«Кодзики»[9]

Закончив рассказывать, дед неожиданно усмехнулся.

– А ведь танцующая богиня Удзумэ разделась практически донага. Я на этом никогда не акцентировал, ведь ты была мала. Но знаешь, Таня, я часто думал, когда читал «Кодзики» в школе, именно об этом моменте. Представляешь, как давно существовал тёнкина?

Я с нескрываемым изумлением воззрилась на него.

– А что это? – спросила я после паузы.

– Тёнкина – это танец с раздеванием в «веселых» домах старого Эдо, – ответил, улыбнувшись, дед. – Сейчас это называется стриптиз, – добавил он.

– А я, возможно, вновь поеду в Токио ненадолго, – неожиданно призналась я. – Только нашим не говори.

Глаза деда на миг расширились и словно заглянули в невидимую даль.

– Это было так давно, Таня, словно не со мной и в другой жизни. Странно все это вспоминать, сидя здесь. Я ездил в Токио, и не раз. Знаешь, – он усмехнулся и повернулся ко мне, – и в Ёсивара побывал. Это такой район, где были собраны «веселые» дома.

– После войны американцы уничтожили его, – тихо сообщила я.

– Что ж, всему свое время, – вздохнул дед. – Я, конечно, помню многое, но внутренне я уже успокоился, прижился на этой земле. До войны я был совсем молод, всего двадцать! И очень горяч, – после паузы проговорил дед.

Я увидела, что его глаза затуманились. Бабочка-крапивница села на конец мундштука его погасшей трубки, которую он держал в опущенной руке. Но дед этого даже не заметил.