Малая Бронная - Ольга Карпович

Инна с трудом поднялась с дивана, стащила через голову нарядное платье. Не думать об этом сейчас, пойти скорее лечь, пока бессонница снова не одолела. Ничего не случилось, Володя, наверно, ушел, ну так придет в следующий раз. Оба они станут спокойнее и смогут, если постараются, общаться без надрыва. Все хорошо, все будет хорошо.

Она уже потянулась к выключателю, когда в глаза вдруг бросилась висящая на стуле Володина куртка. Забыл? Что же, так и ушел в одном свитере под дождем?

В ту же секунду догадка словно ударила ее под дых. Инна тяжело опустилась на диван, сжала ладонями виски, чувствовала, как по спине, вдоль позвоночника, медленно разливается холод. Он у Вероники!

Как в тумане вспомнился их вечерний разговор, глупое пари, на которое ее подбивала бахвалящаяся соседка. Она думала, та шутит, дурачится… Что же это такое, что за оживший ночной кошмар? Они, выходит, сейчас там, за стенкой?

Инна метнулась в сторону, припала всем телом к стене, ухом коснулась холодного, даже сквозь слой обоев и штукатурки, бетона. Ничего не слышно. «Господи, я с ума схожу!» Отошла от стены, принялась мерить комнату шагами, машинально стискивая руки «замком» – старая привычка. Нет, это невозможно – дергаться так до утра, лучше сразу узнать правду, что бы там ни было. Накинув халат, Инна решительно вышла в коридор.

Вероника открыла не сразу, выплыла из комнаты заспанная, томно-ленивая и довольная, как большая наевшаяся кошка, чуть ли не мурлыкала.

– Где он? – коротко спросила Инна.

– М-м-м… Спит, – Ника махнула головой в сторону полузакрытой двери. – С тебя бутылка, подруга.

Инна, не понимая, что делает, чувствуя лишь, как глаза заволакивает слепая белая ярость, наотмашь хлестнула ее по лицу.

– Ты что, охренела? – взвизгнула соседка. – Да не нужен мне твой коньяк, пошла ты, идиотка долбанутая.

– Дрянь! – прошипела Инна.

Схватила подругу за отвороты халата, толкнула. Вероника охнула, больно ударившись затылком. Инна прижала ее к стене – откуда только у нее, худой, почти бестелесной, взялось столько сил – и хрипло выговорила прямо в лицо:

– Оставь его в покое! Ты поняла, шавка безродная? Чтобы я близко его рядом с тобой не видела.

Но Вероника, справившись с первым испугом, вспомнила дворовое детство и, прицельно ткнув Инну локтем в солнечное сплетение, глумливо оскалилась:

– А иначе что? В бетон закатаешь? Смотри, пальчата-то не пообломай!

И, ловко вывернувшись, скрылась за дверью. В замке лязгнул ключ. Инна осталась в коридоре одна. Пошатываясь, побрела в темную кухню, облокотилась на подоконник, закурила, глядя вниз, в темный, едва освещенный тусклым фонарем двор. У подъезда скрипел под дождем старый тополь. Вот такой же, высокий и лохматый тополь рос возле бабкиного дома, в маленькой украинской деревушке на берегу Днепра, где они с Вовкой детьми проводили лето.

Приземистый беленый дом, щурящийся подслеповатыми окошками на яркий солнечный свет, который пробивается сквозь густую листву сада. Бочка с водой, по темной поверхности скользят легкие, как танцовщицы, водомерки. На крыльце, подоткнув юбку и широко расставив костлявые коленки, сидит бабка Нюта, рядом – две ее дочери, их с Володей матери, Лена и Люда. Все трое старательно выковыривают из вишен косточки – на варенье. Загорелые, веселые – война три года как кончилась, а все никак не привыкнут к простому спокойному счастью мирной жизни. Лена, Иннина мать, давно уже живет в Москве, сначала училась в институте, потом удачно вышла замуж и теперь, приезжая на родину, шокирует сельских жителей модными нарядами и столичным апломбом. Тетя Люда живет далеко, в Сибири, скучает там по солнцу и фруктам, а что делать: муж военный, человек подневольный, так она и мотается за ним по гарнизонам.

Лена давит ягоды пальцами и лепит бурую, соком текущую массу на лицо.

– Шо ты робишь, Ленка? У-у, яка морда страшна! – охает бабушка.

– Мам, да это косметическая маска. Для цвета лица, – снисходительно объясняет младшая дочь.

– То я и бачу, морда-то синяя, – громко хохочет бабка.

Люда только глаза таращит, у них в Сибири фруктов днем с огнем не сыщешь. Если что и привозят в гастроном, очередь выстраивается километровая. А тут такое варварство: свежие ягоды – и на лицо мазать.

Инка, шестилетняя тощая девчонка с торчащими вверх косичками, важно ходит взад-вперед перед колченогой скамейкой, диктуя тонким голоском:

– Однажды лебедь, рак да щука. Написал?

На скамейке, примостив тетрадку на вымазанной зеленкой коленке, сопя, выводит кривые буквы восьмилетний Вовка. Над забором появляется всклокоченная, в репьях, голова соседского Федьки.

– Слышь, Вовчик, ты идешь? Пацаны у оврага дожидаются…

– Сейчас, – Володя бросает тоскливый взгляд на сестру. – Допишу…

– Да плюнь ты на эту малолетку, – советует Федька, жмурясь заплывшим фингалом глазом.

– А ну вали отсюда! – звонко кричит Инка, замахиваясь на незваного гостя яблоком. – Давай-давай, а то второй фонарь поставлю. И бабулю позову! Пиши, Володя.

– Цыть, малявка! – хрипит Федька, но все-таки исчезает.

Вовка, тяжко вздохнув, снова берется за карандаш.

– Мам, ну так расскажи дальше-то! – просит Людмила, облизнув красные от сока пальцы.

– Ш-ш-ш, там дети! – Лена делает страшные глаза.

– Ой, да ладно, они не слушают. Рассказывай, мам! – настаивает дотошная Людка.

И бабка Нюра продолжает на своем цветистом, полуукраинском-полурусском языке прерванную историю.

– Ну так вот, батька-то ваш дюже гарный хлопчик был, а брат его Микола еще красивше. Все бабы по нем сохли. Дык надо же, закохувал сестру свою двоюродную. Оксана тоже девка гарна была, брови соболиные, очи, шо твои зори. И уж кохала его, як сумасшедшая. Така любовь, така любовь! Друг без дружки хош помирай. Ну шо делать, поплакали да пошли до батюшки. Тот – ни в какую, не стану венчать, грех это, церковь не велит. Ну шо тут сробишь, уехали с села в чужую сторону да стали так жить. Родители их прокляли обоих, знать не хотели. Да им никто и не нужен был, друг на дружечку надышаться не могли. Да тильки счастья нема. Дитя у них народилось – уж тако хворое, шо лучше б сразу в домовину, прости меня Господи.

– Что значит хворое? – встряла любопытная Людка. – У меня Володька тоже до пяти лет каждый месяц болел, а сейчас-то вон какой вымахал.

– Ну что ты, Люда, как маленькая. Наверно, неполноценный ребенок, дебил, так, мам? – уточнила Лена.

– Та я ж шо тебе и мовлю, – кивнула бабка. – Уж хворал, хворал ребеночек, головку не держал, крошечка бедная. Да, спасибо, не долго мучился, к трем годам бог прибрал.