Мама мыла раму - Татьяна Булатова

– Тебе пять минут! – скомандовала она и удалилась на кухню, по ходу ударив по выключателю.

Петр Алексеевич сел, растерянно завертел головой и задышал, словно после стометровки, на всякий случай отметив положение минутной стрелки на допотопном будильнике.

Антонина гремела на кухне посудой, лилась вода, бабахала газовая колонка, а за стенкой ровно билось сердце Маргариты Леонидовны, выполнившей свой соседский долг.

Самохвалова остервенело драила загаженную за две недели ее отсутствия кухню, хлопала дверцей холодильника, выкладывая на полки новогоднюю снедь и отчаянно ругалась, поминая лихим словом всю оставшуюся мужскую половину человечества.

– Вот сволочи!.. Обижаются еще! На что-о-о-о? На что-о-о-о, спрашивается!

Антонина Ивановна и не планировала дождаться ответа на свои риторические вопросы, поэтому самозабвенно продолжала свой гневный монолог по случаю:

– А если вот обо мне забыли, я что? На работу не выйду? Зубы чистить перестану? Грязью зарасту? О дочери больной забуду и сдохну? Нет уж! Дудки! Сами подыхайте! Мне некогда! Две недели – и что? Старик, чистый старик! Поухаживай за мной, Тоня! А то твоя Тоня не наухаживалась, горшков не навыносилась, пеленок не наменялась… А туда же: «Выходи за меня! Ни в чем нужды знать не будешь…» Э-э-э-эх…

Выпустив пар, Самохвалова напоследок открыла холодильник и неожиданно для себя решила перебрать наполовину пустую кассету яиц. Перекладывая содержимое из ячейки в ячейку, она обнаружила, что дрожат руки и как-то странно прыгает перед глазами. «Перенервничала», – подумала Антонина Ивановна про себя и медленно опустилась на табуретку, задев локтем стоявшую на самом углу кухонного стола кассету с яйцами. Заполненная с одного боку, та легко перевернулась и спланировала на пол со звуком лопнувшего пинг-понгового шарика. Антонина Ивановна сползла с табуретки на пол и руками стала собирать бело-желтое крошево в опустевшие ячейки. Склизкие скорлупки липли к пальцам, а вместе с ними – и пыльные хлопья. Но Самохвалова методично опускала руки в клееобразную лужу, а потом брезгливо пыталась их отчистить.

Вошедший Солодовников, заставший Антонину за столь странным занятием, не торопился окликать стоящую на коленях женщину. Он пристрастно рассматривал свою Тонечку, ее спину, растрепавшиеся у шеи кудри, обнажившие толстый загривок, бугром выпирающий из крепдешиновой блузки. От взгляда Петра Алексеевича не ускользнуло ровным счетом ничего: ни задравшийся подол драповой юбки, ни край толстых панталон розового цвета, ни взмокшие подмышки. Солодовников стоял и скорбел над столь несовершенной со спины немолодой женщиной, принесшей ему столько радости и страданий одновременно. Петру Алексеевичу было даже по-своему приятно увидеть ее такой: несуразной, непрезентабельной, сгорбленной. Это давало право считать Антонину своей ровесницей, невзирая на внушительную, как ему казалось, разницу в возрасте. Она даже показалась ему похожей на его собственную жену Наташу, неожиданно вернувшуюся с того света.

Сердце Солодовникова при мысли о покойной супруге сжалось, и он заплакал:

– Тонь, ну что ж ты так? Ну брось ты… Ну мелочь же, право…

Самохвалова обернулась на голос Петра Алексеевича и пожаловалась:

– Неуклюжая я стала, Петь. Совсем, видно, избегалась. Старею, что ли, не пойму…

«А ведь ей всего пятьдесят три! – ужаснулся про себя Солодовников, помогая Антонине подняться. – Или уже пятьдесят три?»

– Устала, – продолжала жаловаться Антонина Ивановна, ища поддержки в собеседнике. – Ничего уже не хочу. Измотала меня Катька. Гости эти. И ты вот еще! Ну прям добиваешь ты меня, – пожаловалась страдалица и закрыла рукой рот, чтобы не разрыдаться.

– Да что ты, Тонь! – захлопотал на глазах помолодевший Солодовников. – Да плюнь ты на меня, дурака. Да если бы я знал… – верил и не верил Петр Алексеевич.

– И что б было-то? – проревела совсем расклеившаяся Самохвалова.

– Тонь… – вконец растрогался счастливый Солодовников. – Да прости ты меня!

– Одного схоронила, – вела свою партию Антонина. – В сорок восемь овдовела. Ну, думаю, теперь поживу. Женщиной себя почувствовала. И ты туда же!

Петру Алексеевичу стало стыдно за причиненное неудобство, и, пытаясь загладить вину, он стал целовать Антонину Ивановну в лицо, скороговоркой приговаривая:

– И в глазки! И в щечки! И снова в глазки!

Самохвалова с готовностью подставляла свои то глазки, то щечки, а потом как-то незаметно завелась, заалела, завздыхала и совсем было притянула к своей груди Петра Алексеевича, но тот аккуратно высвободился и взял ее за руки:

– Ты это, Тонь, не обижайся. Не могу я…

Антонина Ивановна обескураженно посмотрела на своего поклонника, провела скукоженной от яичного белка ладонью по его осунувшемуся лицу и глупо хихикнула:

– Все яйца Тоня разбила?

Солодовников потупился.

– Да ладно, чего уж ты. Бывает! Неужели я не понимаю…

Простились как добрые друзья:

– К себе не зову. Сам понимаешь: у меня Катька и гости. Холодильник тебе забила. Красоту навела.

Петр Алексеевич молча внимал и в знак согласия постоянно кивал головою.

– На Новый год побрейся, не сиди рохлей. Телевизор смотри… А может, – Антонина замялась, и в глазах Солодовникова зажглась надежда. – Может, к детям на Новый год поедешь?

Петр Алексеевич снова сник:

– Не поеду. Зачем? Кому я там нужен?

– Как это кому?! – возмутилась Самохвалова. – Ты же им отец.

Петр Алексеевич ничего не ответил, а напоследок повел себя совсем уж странно: открыл дверь и жестом предложил Антонине удалиться.

– Ухожу-ухожу, – заулыбалась предательница. – Не скучай!

– Тонь, – наконец-то решился Солодовников. – Мне нотариус нужен. Ты мне телефон своей Евы не дашь?

– А зачем тебе? – насторожилась Самохвалова.

– Да по квартире… – уклончиво ответил Петр Алексеевич.

Антонина на память продиктовала телефон Евы Соломоновны Шенкель. Начала было спускаться, вернулась и огрызком карандаша внесла телефон подруги в дежурный список абонентов на случай непредвиденной ситуации:

– А то забудешь.

– С Новым годом! – нелепо выкрикнул ей в спину Солодовников и старательно закрыл входную дверь.

«Дан приказ ему на запад. Ей – в другую сторону…» – бодрилась Самохвалова, пробираясь по заснеженному району к трамвайной остановке. По скопившимся на тротуаре людям поняла, что трамвая долго не было, и приготовилась ждать. На душе было тоскливо – хотелось вернуться, по-хозяйски погрозить Солодовникову пальцем, потом погладить по голове и наградить приглашением на праздник. «Куда-а-а?!» – останавливала себя Антонина Ивановна, приплясывая от холода. В трамвае смотрела на пассажиров, веселившихся в предвкушении новогодних радостей, и морщила нос: многие мужчины были подвыпившими. От непричастности ко всеобщему возбуждению Антонина вконец загрустила и закрыла глаза, чтобы побыстрей оказаться дома.