Настоящая любовь, или Жизнь как роман - Эдуард Тополь

ВРАНГЕЛЬ (с горячностью). Это благородная просьба, Антонина Кузьминична!

ЕЛИЗАВЕТА. Они даже образа заложили…

Жена генерал-губернатора переводит взгляд с опытной кокетки Елизаветы на пылкого барона.

ЖЕНА ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОРА (с насмешкой). Нешто ты, прокурор, поддерживаешь протекции?

…Под восторженный шум гостей девушки в кокошниках вносят в столовую огромную фарфоровую супницу с янтарной по цвету сибирской стерляжьей ухой.

ГОСТИ (сидя за столом). Уха…

– Стерляжья…

– Наша!..

– Сибирская…

– Семирная…

ЖЕНА ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОРА (сидя за столом и наклонившись к Врангелю). А что значит «семирная»?

ВРАНГЕЛЬ. Это когда на бульон идет последовательно семь сортов рыбы. То бишь первой варят мелкую речную рыбешку и выбрасывают, а отвар оставляют. В этом отваре варят карпов, потом муксун, нельму, белугу и осетрину – только для навара, для юшки, в которой наконец варят царицу стерлядь! А от щуки берут только глаза – так, для форсу…

Генерал-губернатор, постучав ложкой по бокалу, восстанавливает тишину за столом.

ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОР. Исаев!

Александр Исаев, сидящий с женой в дальнем конце стола, вскакивает.

ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОР. По какой части трудишься?

ИСАЕВ. По интендантской, ваше высокопревосходительство!

ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОР. И почему, понимаешь, на месте не ужился?

ИСАЕВ. Исключительно по честности, ваше высокопревосходительство! Воровство пресекал.

ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОР (сделав наивно-изумленное лицо). А что – у нас на Руси сильно воруют?

Гости принимаются хохотать так, что со стола сыплется посуда. Дамы, от смеха прослезившись, вытирают глаза платочками.

Генерал-губернатор, довольный своей шуткой, кивает Исаеву на его жену Марию.

ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОР. Супруга твоя?

ИСАЕВ. Так точно, ваше высокопревосходительство!

МАРИЯ (привстав и зардевшись). У нас и сынок…

Генерал-губернатор в упор и с явным удовольствием рассматривает Марию.

ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОР (пожевав губами, как перед игрой на флейте). Прехорошенькая! (Поворотившись к своей жене.) Правда, Антонина?

ЖЕНА ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОРА. Да не мучь ты людей! Объяви решение.

ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОР. Ну что ж… Просют тут за тебя, понимаешь… Хорошо… На первую же вакансию по интендантской части тебя и назначу.

ИСАЕВ (прижав руки к груди). Как вас благодарить, ваше…

ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОР (прерывая, нахмурившись). Службой, усердной службой! Садись!

Едва опустившись на стул, Исаев дрожащей от счастья рукой наливает себе стакан водки, жадно выпивает и, не замечая тайных, под столом, толчков жены, тут же наливает себе второй стакан…

МАРИЯ (стеснительно толкая мужа коленом под столом, шепотом). Саша, не надо!..

Но Исаев жадно пьет второй стакан, и струйка водки течет по его подбородку, по шее – за воротник…

Генерал издали зорко следит за этим.

СЕМИПАЛАТИНСК, ПЛАЦ ПЕРЕД КАЗАРМАМИ И СОСЕДНИЕ УЛИЦЫ. ЛЕТНИЙ ДЕНЬ

Босые мальчишки – русские, киргизы, татары – стремглав бегут со всех концов города к солдатским казармам, восторженно кричат на ходу.

МАЛЬЧИШКИ. Порют!.. Порют!..

– Экзекуция!..

Куры и поросята прыскают у них из-под ног…

Взрослые – мужчины и женщины, русские и киргизы, купцы, ремесленники – тоже спешат, но шагом…

Знать – купцы, богатые киргизы, старшие офицеры с женами – катят в каретах, тарантасах…

В одной из карет – подруги Елизавета Герф и Мария Исаева…

На плацу перед казармами выстроены две шеренги солдат, каждый из которых держит в руках зеленую вересковую палку толщиной в палец.

В одной из этих шеренг стоит Достоевский.

Зрители, как в Колизее, окружают плац. Знать – не выходя из карет, простолюдье – стоя, мальчишки – кто где может…

Вдоль шеренги солдат идет поручик Веденяев по кличке Буран – тридцатилетний, высокий, толстый, с румяными щеками, с белыми зубами и раскатистым смехом. По его лицу видно, что это самый незадумывающийся в мире человек[8].

БУРАН (играя на публику, солдатам). Чтобы каждый исполнял свое дело рачительно! Не то!.. Вы меня знаете! Знаете?

СОЛДАТЫ (хором). Знаем, вашблагродье!

БУРАН. То-то ж! Сечь да пороть – это на Руси тоже искусство. (Достоевскому.) А, писатель?

ДОСТОЕВСКИЙ (принужденно). Так, ваше благородие…

БУРАН (подойдя к Достоевскому). А? Громче! Не слышу! Искусство?

ДОСТОЕВСКИЙ (вытягиваясь во фрунт). Так точно, ваше благородие! Искусство на Руси – сечь да пороть!

Буран моргает глазами, пытаясь вникнуть в смысл этой инверсии.

Мария, сидя в карете, прыскает от смеха, Елизавета Герф улыбается.

ЕЛИЗАВЕТА (Марии, с прищуром, одобрительно о Достоевском). А он ничего…

БУРАН (после паузы, на всякий случай, Достоевскому). То-то ж! Бей со всей силой! Не то самого запорю в кордегардии!

Два унтер-офицера выводят из казармы Бахчеева – полуголого, без рубахи, с руками, крестообразно привязанными к прикладам ружей, на которых унтер-офицеры тянут его к «зеленой улице» – коридору солдат с зелеными вересковыми палками в руках.

БУРАН (солдатам и публике). Этот стервец пререкался с фельдфебелем, то бишь выказывал пример неповиновения и бунта!..

БАХЧЕЕВ (слезливым голосом). Ваше благородие! Помилуйте! Будьте отец родной! Не погубите!..

БУРАН. Не я наказую, а закон велит: десять запори, одного выучи!

БАХЧЕЕВ (молит). Ваше благородие, помилосердствуйте! Бейте, да не до смерти!

БУРАН. Верно. Три тысячи ударов еще никто за раз не выдюжил. Так что сегодня получишь полторы, а через неделю, коли выживешь, еще столько же.

БАХЧЕЕВ. И в полторы тыщи никто не выживал! Смилуйтесь, ваше благородие!

БУРАН (на публику). А ты думаешь, мне не жалко тебя? Думаешь, мне в удовольствие смотреть, как тебя будут бить? Ведь я тоже человек! Человек я аль нет, как, по-твоему?