Ляля, Наташа, Тома - Ирина Муравьева

– Наша, – твердо произнесла бабушка, – такой не будет. Не в кого.

– А там в кого? – угрюмо пробормотал отец.

Солнце сжигало пыльную листву на деревьях яростно жарким летом семьдесят второго года. Тяжелый огненный туман стоял в воздухе, подошвы прилипали к плавящемуся асфальту. Помню, как-то утром мы поехали купаться в Серебряный Бор.

– Хорошо, мать честная! – жмурясь от удовольствия, сказал он и поплыл. – Эх, хорошо! Рай! – Нырнул, и несколько секунд его не было, потом на поверхности появилась крепко полысевшая и поседевшая голова с восторженными глазами и белозубой улыбкой. – До чего хорошо, а?

«И что это он так радуется? – подумала я, трогая ногой кипяченую серую воду реки. – Все ему хорошо, все замечательно! Какой-то он… примитивный, вот что!»

Он вышел на берег, загорелый, счастливый, накинул полотенце и, радостно смеясь, похлопал по плечу моего растерянного отца, ищущего, куда бы примоститься между колбасными шкурками и клочками промасленной бумаги, усеявшими выжженную траву.

– Что, Ленька? Что хмуришься, старина? Ты попробуй, какая вода! Роскошь! До чего хорошо все-таки!

– Ну, а Марина что? – с семнадцатилетней мстительностью спросила я.

– Мариша? – быстро переспросил он и улыбнулся растерянно. – Маришка у меня рожать собралась. Вот какой животик, – и, округлив руки, он показал, какой животик. – Малышки вы, малышки, скоро уж мамами будете, а для нас, стариков, все равно малышки! – И поцеловал меня.

Марина уточкой переваливалась по квартире, бросая недовольные взгляды в зеркало. Он старался развлечь ее, приносил подарки.

– Спасибо, – равнодушно говорила Марина и небрежно нюхала французский флакон. – Тебе там в холодильнике, кажется, что-то оставили, я не помню. Посмотри.

– Ладно, ладно, – бормотал он. – И есть-то не хочется в такую жару. А ты обедала?

– Мы с Петей обедали в ЦДЛ, за мной машину прислали.

– А-а-а, – радостно усмехался он. – Прислали? А я тебе икру черную принес. Это из заказа.

Пожав плечами, Марина скрывалась за голубой дверью.

– Выйди с собакой, – доносился из-за двери ее низкий голос. – Он с восьми утра не гулял!

Серый морщинистый дог всем видом выражал готовность терпеть и дольше, но он застегивал на нем красный ошейник.

– Пойдем, Джерри!

Шел на улицу, опускался на горячую липкую лавочку в чахлом скверике. На душе было скверно. «Почему она так резка со мной? – думал он о Марине. – Я ведь ей всю жизнь отдал! Что я не сделал из того, что нужно было?» И сразу же перед глазами появлялась другая женщина, та, для которой он невольно жертвовал Мариной. «Но чем же я виноват? – продолжал он. – Я никогда не собирался уйти из дому и бросить ее мать. Значит, ей не в чем упрекнуть меня. А то, что у нас жизнь с ее матерью не сложилась… Так разве я отвечаю за это?» И опять перед глазами появлялась та женщина. «Если бы я знал, чем это будет для Марины, пошел бы я на это?» И терялся. Потом желание увидеть эту женщину и прижать ее к себе заполняло все тело, наливало его знакомой острой тоской. «Ведь уже полтора месяца, – проносилось в голове. – Скоро полтора месяца… Надо вырваться к ней на следующей неделе. Не могу больше. Пусть все катится к черту».

У Люды появилась странная черта: она начала сорить деньгами. Похоже было, что она делала это нарочно, назло ему. Еще одно пальто. И сумку за двести. И сапоги. И норковую шапку для Марины. Разве теперь он откажет?

– Свушай, Ленька, давай учебник напишем? – посмеиваясь, спрашивал он моего отца, пряча глаза. – Я бы с удовольствием подработал немного…

– А что же те родители? – нажимая на слово «те», удивлялся отец. – Почему ты должен все брать на себя?

– Ну, – он тер висок маленькой ладонью. – Они тоже помогают… Но ведь это моя дочка! При чем здесь чужие люди?

Через пару месяцев квартира на Беговой огласилась младенческим криком. Мальчик был большеголовый, большеглазый, беспокойный. Днем он спал, а ночью возился и плакал. Марина не любила вставать, новый зять – физик, человек невозмутимый и отстраненный, предпочитал ничего не слышать, так что вскакивала Люда, брала внука на руки и сонно носила его по столовой, обнажая под незастегнутым халатом полное творожистое тело. Тогда и он выходил из розового будуара.

– Иди поспи, Лю, я с ним побуду.

– Не урони смотри, – раздраженно говорила Люда и передавала ему младенца. – Почти успокоился.

Он бормотал немецкие песенки в пахнущую молоком теплую головку, осторожно покачивал скользковатый шелковый сверток, внутри которого слабо толкались крошечные ноги и локти. Утром гневная Марина блестела темными глазами:

– Я объясняю тебе в сотый раз! Не приучайте его к рукам! Если он будет знать, что к нему никто не подойдет, он сразу перестанет плакать! Вы его балуете на мою голову.

«Гестапо какое-то, – бормотал он про себя, торопливо укладывая портфель и собираясь на работу. – Ребенок разрывается…» На лекциях сильно хотелось спать, он заставлял себя отпускать прежние шуточки, по памяти воспроизводил былые остроты. Сил на поездки в Калугу не хватало.

В пятницу он позвонил ей на работу. На работе как-то смущенно ответили, что она нездорова. Тогда, поколебавшись, он набрал ее домашний номер. К телефону подошла она сама, ответив неузнаваемым, мертвым голосом.

– Что случилось? – встревожился он.

– Сын пропал.

– Как пропал?

– Пропал, – повторила она и задохнулась. – Два дня не можем найти.

– Вы обращались в милицию? – выдавил он.

– Ищут, – произнесла она и замолчала. Потом сказала ровно: – Я не могу.

– Успокойся, – мягко прошептал он. – Ты слышишь меня? Они же в этом возрасте голову теряют. Ну, поехал куда-нибудь, вернется.

И вдруг она сорвалась:

– Замолчи! Что ты меня утешаешь! Легко утешать, когда твоя дочка дома! Нет, если с ним что-то случилось, то это я, я, я!

– Что ты? – испугался он.

– Я, – разрыдалась она, – я стала невменяемой из-за тебя! Я забросила их! Господи! Это меня за грехи…

Она повесила трубку. Через час он позвонил снова. Мужской бас испуганно закричал:

– Слушаю вас! Говорите!

Он молчал. Раздались гудки.

Дома его ждала неожиданная новость. Марина решила не брать академический отпуск, не терять времени даром, и к ребенку пригласили няню.

– Не приходящую, – сказала Марина. – С приходящими одна морока. Живущую.

– Где же она будет жить? – спросил он.

– У тебя в кабинете, – прищурилась дочь. – Где же еще? Это удобнее всего.

– Кому удобнее? – вспылил он.

– Всем, – ласково прошептала Марина. И тут же повысила голос: – Другого места нет.