Русалка и миссис Хэнкок - Имоджен Гермес Гауэр

– Мне – и заделаться домовладельцем? Хм, это нужно обмозговать. – Лошадь всхрапывает и мотает головой. Джем изучает свои ногти. – Хорошо, сэр, когда я останусь совсем без работы – ждите меня.

– Приходите, когда вам будет угодно.

– А моя артель…

– Это я оставляю на ваше усмотрение.

Корабельщики – сплоченная братия: ни один из них не преуспеет без своих товарищей по ремеслу.

– Отлично. – Мистер Торп откашливается. – Спасибо вам, мистер Хэнкок. У меня прямо на душе полегчало.

– Не за что. Храни вас Бог, Джем Торп.

– И вас, сэр. Доброго вам дня. – Мистер Торп поворачивается и твердо шагает прочь, переступая через глубокие колеи в грязи и скользкие лужи, для равновесия размахивая сеткой со щепой.

– Теперь поехали! – Мистер Хэнкок стучит тростью в потолок кэба. – Да поскорее, я страшно тороплюсь. Поспешите же, сэр, ради всего святого!

И вот они уже катят по Юнион-стрит, которая до появления оштукатуренных дворцов на Батт-лейн считалась самым респектабельным адресом в Дептфорде. Каменные притолоки с резным лиственным узором и лепными херувимами выступают из единообразных кирпичных фасадов в самом приятном ритме, но извозчика эта красота оставляет равнодушным. В Лондоне несть числа улицам, сплошь застроенным зданиями таких вот гармонических пропорций, и в подобном квартале может жить любой простой ткач или засольщик.

– Два шиллинга и шесть пенсов, – отрывисто произносит он.

– И ваша услуга стоит каждого фартинга из названной суммы. Позвольте мне… – Порывшись в портфеле, мистер Хэнкок достает крохотные латунные весы, на которых можно точно взвесить и песчинку, не говоря уже об обрезанной монете. – Сейчас, минуточку… – Он сидит очень прямо, сдвинув брови и уставившись на весы столь напряженно, что глаза у него слегка скашиваются к носу.

– Да ладно, не надо, – говорит извозчик. – И такая сойдет.

– Это столько же для вашего блага, сколько и для моего, – отвечает торговец. – Вы заслужили полное вознаграждение за ваш труд, верно?

– Не стану с этим спорить.

Наконец монета взвешена и уплачена, к обоюдному удовлетворению сторон, после чего мистер Хэнкок покидает экипаж, а извозчик покидает Дептфорд, клянясь себе больше никогда в жизни не ездить за реку.

Войдя в дом, мистер Хэнкок слышит голос сестры еще прежде, чем ее видит.

– Русалка? – рявкает Эстер. Она стоит подбоченясь на повороте лестницы, в холщовом рабочем фартуке, повязанном поверх платья. – Русалка? Ты о чем вообще думал, а?

– Откуда ты узнала? – слабо блеет мистер Хэнкок.

– Как будто это могло пройти мимо меня! Мистер Липпард прочитал о ней в газете в первый же день. Прочитал и спрашивает: «Послушай, ты что-нибудь знала про это?» А я говорю: «Да нет, быть такого не может! Хэнкоки – уважаемое семейство…»

– Знаю, знаю, – вздыхает мистер Хэнкок. – Но это был не мой выбор, сестра.

За спиной Эстер возникает Сьюки, с карандашом в одной руке и пухлым блокнотом в другой. Волосы у нее убраны под чепец, плечи понуро сутулятся. Он пытается поймать взгляд племянницы, но она на него не смотрит, только уголки ее губ вздрагивают и опускаются еще ниже.

– И эта ничего мне не рассказала, – гневно продолжает Эстер, – хотя прекрасно понимает, что ее будущее целиком зависит от репутации нашей семьи.

– Она ничего не знала, – торопливо заверяет мистер Хэнкок. Глаза девочки испуганно округляются. – Я держал все в тайне от нее.

– Вранье! Ты заставил ее продавать билеты. И она сидела там у всех на виду, словно какая-нибудь девица из бродячего цирка. Миссис Уильямс самолично ее видела: спокойненько так пересчитывает денежки, сказала она мне, болтает да пересмеивается со всеми мужчинами в очереди. – (Сьюки заливается пунцовой краской и опускает голову.) – Что подумают о ней люди? А? Ты сам-то подумал о ее репутации?

– Нет, – горестно признается мистер Хэнкок. – Нет, не подумал.

Он с покаянным видом начинает подниматься к ним по ступенькам. Даже сейчас, когда оба они немолоды, душа его содрогается от страха перед Эстер так же, как содрогалось его тело, когда он был маленьким мальчиком, а она шестнадцатилетней девушкой: сестра всегда держала его за запястье слишком крепко и ходила слишком быстрым шагом, чтобы он мог поспеть за ней; она вытирала ему лицо, но никогда не целовала; она учила его молитвам и грамоте, но никогда не радовалась его успехам, а лишь облегченно вздыхала, выполнив свою ежедневную обязанность. Сейчас Эстер пятидесятипятилетняя женщина, прямая и холодная, как стальная булавка, мать десятерых прекрасных детей, в которых она видит послушные орудия своей воли.

– Да ты никогда не думаешь, – резко произносит Эстер. – Тебе на все наплевать. Всякое разное, что говорят про юную барышню, надолго остается у людей в памяти, но тебе наплевать…

– Ну-ну, успокойся, – вздыхает мистер Хэнкок.

– А мне, посвятившей жизнь этой семье, этим детям, – мне-то каково?

– Где Бригитта? – Он протискивается мимо сестры и направляется в гостиную. – Вели ей принести кипятку для чая. Ты, наверное, не прочь перекусить.

Миссис Липпард не одобряет полуденных чаепитий (возможно, и правильно, поскольку в основе их лежат праздность, сахар и сплетни), но они, как ничто другое, располагают к откровенным разговорам, а сейчас ей нужно сказать брату очень и очень многое. Гостиная мистера Хэнкока тесная и узкая, как и все прочие комнаты в доме; стены здесь обшиты панелью, предусмотрительно окрашенной в табачный цвет, чтобы на них не была видна копоть от камина с недостаточной тягой. Чайный столик – шаткий и старомодный. Чайный сервиз – старше любого из ныне живущих Хэнкоков; неряшливые синие мазки на тускло-белой глазури призваны вызывать в воображении китайские пейзажи. Даже если этот сервиз когда-то и был убедительной подделкой под тонкий фарфор, ныне поставляемый мистером Хэнкоком в страну большими партиями, его время давно прошло. Скол на ободке сахарницы обнажает грубую шероховатую глину.

Мистер Хэнкок украдкой наблюдает, как сестра окидывает комнату цепким взглядом. Она уже увидела – вне всяких сомнений – клочья паутины на крыльях мраморного ангела на лестничной площадке, до которых Бригитта может дотянуться, только встав на трехногий табурет. Увидела приоткрытую дверь кухни и за ней – настежь распахнутую дверь во двор, через которую в дом может проникнуть любая бродячая собака или беспризорный мальчишка в надежде чем-нибудь поживиться. Она увидела, что плинтусы не были тщательно вымыты перед последней покраской и теперь поверхность у них навсегда зернистая от комков пыли. Она увидела все, что сам он еще не видел и что увидит, с печалью и болью, после ее ухода.

В гостиную неровным шагом входит Бригитта с оловянным чайником кипятка. Мистер Хэнкок испытывает гордость при виде того, сколь хорошо она помнит свое место – ибо девочка, хотя и бросает несколько просительных взглядов на свою подругу Сьюки, не издает ни звука и своевременно удаляется.