Палая листва - Габриэль Гарсиа Маркес

– Так или иначе, чему быть, того не миновать. Будущее расписано, как предсказания в альманахе.

Мужчина говорит:

– Там люди торчат в окнах, но это чистое любопытство. Женщины всегда высовываются по любому поводу.

Потом мужчина идет к кровати и, обмахиваясь шляпой, приказывает людям дедушки:

– Теперь можете его забивать. А пока откройте дверь, впустите свежего воздуха.

Один из индейцев наклоняется над коробкой с молотком и гвоздями, другие направляются к двери. Мама поднимается, вся в испарине, бледная. Отодвигает стул. Берет меня за руку и отводит в сторону, чтобы дать пройти людям открыть дверь.

Сначала они пытаются справиться с засовом, который словно врос в заржавелые кольца, но не могут сдвинуть его. Как будто кто-то огромный припер дверь со стороны улицы. Тогда один из индейцев налегает на дверь и начинает толкать ее, по комнате разносится треск дерева, ржавых петель, спаянных временем запоров, лязганье метала по металлу, и вот, с протяжным хрустом разбуженных дерева и металла, дверь открывается, огромная, способная пропустить двоих людей, одного на плечах другого. И прежде чем мы успеваем понять, что происходит, в комнату спиной, мощный и неудержимый, опрокидывается свет. Лишившись опоры, которая удерживала его на протяжении двухсот лет с силой двадцати быков, он вкатывается кубарем и разваливается, в хаотичном падении увлекая за собой тени вещей. Люди обозначаются резко, как молния средь бела дня, шатаются, и мне кажется, если бы они не держались друг за друга, свет сбил бы их с ног.

Когда распахивается дверь, где-то ухает выпь. Теперь мне видна улица, сверкающая раскаленная пыль. Несколько мужчин, прислонившись к стене напротив, скрестив руки, глядят на дом. Я опять слышу выпь и говорю маме:

– Слышишь?

Она отвечает, что да, должно быть, три часа. Но Ада говорила мне, что выпи ухают, когда чуют запах покойника. Только я собрался сказать маме об этом, как раздается громкий удар молотка по шляпке первого гвоздя. Молоток бьет, бьет и вгоняет гвоздь в гроб целиком, отдыхает секунду и снова бьет, наносит дереву одну за другой шесть ран, вызывая протяжный и грустный стон спавших досок, а мама, отвернувшись, глядит через окно на улицу.

Когда заканчивают забивать гвозди, раздается уханье нескольких выпей. Дедушка подает индейцам знак. Они наклоняются и косо поднимают гроб. Мужчина со шляпой стоит в углу и говорит дедушке:

– Вы не беспокойтесь, полковник.

Дедушка возбужденно оборачивается к нему, его шея раздувается и краснеет, как у бойцового петуха, но он ничего не говорит. Говорит тот, в углу:

– Думаю, что завтра никто в Макондо об этом и не вспомнит.

Я чувствую в животе сильную дрожь. Теперь мне действительно надо на двор, чувствую я, но вижу, что поздно. Люди делают последнее усилие, вытягивают из земляного пола провалившиеся каблуки, и гроб плывет на свету, точно хоронят мертвый корабль.

Я думаю: «Сейчас они почуют запах. Сейчас все выпи заухают».