Багровый лепесток и белый - Мишель Фейбер

— Не сочтите это неуместным любопытством, миссис Фокс — права ли я, полагая, что это вы — «Добрый друг», которого упоминает Генри Рэкхэм в надписи на книге? Друг, побранивший его за то, что он подарил Софи Библию, когда ей было всего три года?

Миссис Фокс невесело смеется, но глаза у нее блестят, и она не сводит их с Конфетки.

— Да, мне казалось, что три года — слишком юный возраст для Второзакония и Плача Иеремии, — говорит она. — Что касается дочерей Лота, и Онана, и всех этих дел — ну, ребенок заслуживает нескольких лет невинности, вы со мной согласны?

— О да, — подхватывает Конфетка, не совсем понимая подробности, но целиком согласная с чувствами миссис Фокс. Однако на случай, если невежество отразилось на ее лице, добавляет, — хотя я читаю Софи из Библии. Я выбираю увлекательные сюжеты: Ной и потоп, блудный сын, Даниил в пещере со львами…

— Но не Содом и Гоморру, — придвигается миссис Фокс, пронизывая ее немигающим взглядом.

— Нет.

— Совершенно правильно. Я несколько дней в неделю хожу по улицам нашего собственного Содома. Он столь же охотно развращает детей, как и всех прочих.

Что за странный человек миссис Фокс с ее длинным лицом и пронизывающим взглядом! Не опасна ли она? Почему она так на нее смотрит? Конфетке вдруг захотелось, чтобы Софи сидела между ними, и разговор обрел бы более мягкий характер.

— Софи может присоединиться к нам, если хотите, поскольку вы давно ее знаете. Позвать ее?

— Не надо, — мгновенно откликается миссис Фокс — тоном не то чтобы недружелюбным, но поразительно твердым. — Мы с Софи не так хорошо знаем друг друга, как вам кажется. Когда мы с Генри бывали в доме Рэкхэмов, ее вообще не было видно; трудно было даже догадаться, что она существует. Я видела ее только в церкви, причем только когда отсутствовала миссис Рэкхэм. Это совпадение — или как называется то, что противоположно совпадению? — со временем стало очень любопытным.

— Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

— Я имею в виду, мисс Конфетт, что миссис Рэкхэм явно не любила детей. А если говорить совсем без обиняков, она явно не признавала существования собственной дочери.

— Не мне судить о том, что думала миссис Рэкхэм, — говорит Конфетка, — я ее почти не знала. Она была уже больна, когда я попала в дом. Однако (выгнутая бровь миссис Фокс наводит страх, намекая, что гувернантка, утверждающая, будто не знает фактов, должна быть или дурой, или лгуньей), я считаю, что вы правы.

— А вы, мисс Конфетт, вы любите детей? — миссис Фокс кладет руки на колени и подается вперед, как человек, готовый приняться за дело.

— О да. Я очень привязана к Софи.

— Это сразу видно. Она первая ученица у вас?

— Нет, — отвечает Конфетка, у нее невозмутимый вид, но голова идет кругом — как колесо с фейерверками. — До Софи я занималась с маленьким мальчиком. Его звали Кристофер. В Данди. (Затяжная война Уильяма с поставщиками джута запечатлела в ее памяти уйму имен и фактов, связанных с Данди; если будет надобность, она может использовать их, но Господи, прости за упоминание Кристофера, бедный ребенок, которому она не только не помогала, она бросила его в логове львов…)

— Данди? — отзывается миссис Фокс. — Как вы далеко уехали. Хотя по вашему выговору я бы не сказала, что вы из Шотландии — у вас скорее лондонский выговор.

— Я жила во многих местах.

— Я уверена, что это так.

Следует неловкая пауза, во время которой Конфетка недоумевает, куда к черту девалась победа, которую она вроде как одержала. Единственный способ вернуть ее себе — перейти в наступление, решает она.

— Как приятно, что вы вышли погулять в то же утро, что мы с Софи, — говорит она. — Вы, кажется, перенесли тяжелую болезнь недавно?

Миссис Фокс склоняет голову набок и устало улыбается.

— Очень, очень тяжелую болезнь, — напевно соглашается она. — Но я уверена, что страдала меньше, чем те, кто наблюдал мои страдания. Они были убеждены, что я умру, а я знала, что нет. И вот я здесь, — она взмахивает раскрытой ладонью, будто приглашая невидимую череду людей пройти перед собой, — и вижу целую толпу несчастных, бредущих к своим могилам…

«Но вы не понимаете — Агнес жива!» — с негодованием думает Конфетка.

— Толпа? — мягко возражает она, — я не спорю, это ужасно… Два члена одной семьи, но все же…

— О нет, я не Рэкхэмов имела в виду, — говорит миссис Фокс. — О Боже мой, я должна извиниться! Я думала, вам известно, что я работаю в «Обществе спасения».

— «Общество спасения»? Должна признаться, я никогда о нем не слышала.

Миссис Фокс смеется странным горловым смехом.

— Ах, мисс Конфетт, как обескуражены, как оскорблены были бы некоторые из моих коллег, если бы слышали ваши слова! Но я вам расскажу: мы — это организация дам, которые помогают исправиться — или, по крайней мере, стараются помочь исправиться проституткам.

Опять этот беспощадно прямой взгляд.

— Прошу прощения, если это слово оскорбляет вас.

— Что вы, нисколько, — уверяет Конфетка, хотя чувствует, как у нее горят щеки. — Продолжайте, прошу вас, мне хотелось бы узнать побольше.

Миссис Фокс театрально возводит глаза к небу и восклицает (насмешливо или всерьез, Конфетка не понимает):

— Ах, голос нашего пола в грядущем!

Она еще ближе придвигается на скамье к Конфетке.

— Я молюсь, чтобы наступило время, когда все образованные женщины будут озабочены этой темой, и будут говорить о ней без лицемерия и уверток.

— Я т-тоже надеюсь, — запинаясь, говорит Конфетка, страстно желая, чтобы Софи выручила ее, пусть даже громким плачем от падения. Но Софи все топает вокруг фонтана — у нее еще столько королей Англии.

Пока Ричард Второй на троне сидел,

Уотт Тейлор и Уайклифф наделали дел.

— Проституция, конечно, ужасная проблема, — говорит Конфетка, не отрывая взгляда от Софи, — но можете ли вы, ваше «Общество», действительно надеяться на ее искоренение?

— Не при моей жизни, — отвечает миссис Фокс, — но, может быть, при ее.

Конфетке хочется расхохотаться от абсурдности этой мысли, но тут Софи опять оказывается в поле ее зрения:

Пока Генрих Четвертый в короне спал,

Арундел лоллардов запрещал.

И веет от Софи такой невинностью, что Конфетка почти готова поверить в конечное исполнение мечты миссис Фокс.

— Самое большое препятствие — это живучесть лжи, — заявляет миссис Фокс. — Главная ложь, грязная и трусливая, сводится к тому, что корень проституции в безнравственности женщин. Я это слышала тысячу раз, даже от самих проституток.

— В чем же тогда корень? В греховности мужчин?