Слишком много счастья - Элис Манро

– А затем на Крит – вы слышали про минойскую цивилизацию?

– Да.

– Разумеется, слышали. Разумеется. А знаете ли вы, как одевались минойские дамы?{22}

– Знаю.

На этот раз я посмотрела ему в лицо, прямо в глаза. Я была полна решимости не скорчиться от стыда, хотя и чувствовала жар в горле.

– Очень мило, именно в этом духе, – сказал он почти с грустью. – Очень мило. Странно, как в одни эпохи что-то выставляют на всеобщее обозрение, а в другие – прячут.

На десерт был ванильный крем и взбитые сливки с накрошенными в них кусочками бисквита, а также клубника. Он съел всего несколько ложек. Мне не удалось как следует насладиться первыми блюдами, и теперь я была полна решимости не упустить ничего из сладкого и с большим аппетитом, сосредоточенно поглощала ложку за ложкой.

Он разлил кофе по крошечным чашечкам и предложил перейти в библиотеку.

Мои ягодицы, отлепляясь от гладкой обивки стула, произвели звук, похожий на шлепок. Его, правда, почти не было слышно из-за дребезжания тонких кофейных чашек на подносе, который он держал своими старыми трясущимися руками.

О библиотеках в особняках я прежде только читала в книгах. Библиотеку отделяла от столовой панель, которая отодвинулась без малейшего звука, как только мистер Пёрвис коснулся ее ногой. Он извинился за то, что входит первым, поскольку несет поднос с кофе. Однако для меня это было большим облегчением. Я считала, что зад (не только мой, но и любого человека) – самая непристойная часть тела.

Когда я уселась на предложенный мне стул, он подал кофе. Сидеть в библиотеке было труднее, чем в столовой, поскольку теперь я оказалась вся на виду. Кроме того, стул в столовой был обит гладким полосатым шелком, а тут – каким-то темным плюшем, который покалывал меня и даже вызывал возбуждение.

Библиотека была ярко освещена, и выстроившиеся на полках книги смотрели на меня словно бы с упреком. Во всяком случае, они беспокоили меня больше, чем пейзажи на стенах столовой – тускло освещенной, да еще обитой поглощающими свет панелями.

Пока мы переходили из одного помещения в другое (для этого потребовалось лишь несколько секунд), мне вспомнилась одна из тех историй, о которых я в те годы только слышала, – где комната, называвшаяся библиотекой, превращалась в спальню с мягким светом, пухлыми подушками и всевозможными пуховыми одеялами. Но я не успела подумать, как буду действовать в подобных обстоятельствах, поскольку комната, в которую мы вошли, оказалась именно библиотекой. Лампы для чтения, книги на полках, бодрящий запах кофе. Мистер Пёрвис вытащил одну книгу, перелистал ее страницы и нашел то, что искал.

– Я буду очень благодарен, если вы мне почитаете. У меня глаза устают к вечеру. Знаете эту книгу?

«Шропширский парень»{23}.

Я знала. Даже помнила многие стихотворения наизусть.

Хорошо, ответила я, почитаю.

– А нельзя ли… нельзя ли вас попросить… не класть ногу на ногу?

Руки мои дрожали, когда я брала у него книгу.

– Да, – ответила я, – хорошо.

Он сел на стул возле книжного шкафа, прямо напротив меня.

– Итак…

Я начала читать:

Венлокский кряж, стихией огорошенный,

Стрижет руно на Рекине-холме,

Гнет буря деревца, листвою сброшенной

Река играет в снежной кутерьме.{24}

Знакомые слова и ритм успокоили меня, захватили, и я почувствовала себя увереннее.

Дуй, ветер, в клочья рви подлесок пригнутый,

Пусть сгинет навсегда, как сгинул он —

Могучий римлянин и город им воздвигнутый,

В ничто ушедший грозный Урикон.

Где этот Урикон? Кто знает?

Нельзя сказать, что я совсем забыла, кто я, где нахожусь и в каком виде. Но настроение у меня стало какое-то отстраненное, философское. Мне пришло в голову, что все мы в этом мире в каком-то смысле голые. И мистер Пёрвис голый, хотя на нем есть одежда. Все мы несчастные, голые, раздвоенные существа. Стыд куда-то отступил. Я переворачивала страницы, читала стихи одно за другим. Мне нравился звук собственного голоса. А потом вдруг – неожиданно и почти что к моему неудовольствию – мистер Пёрвис меня прервал. Встал и вздохнул.

– Довольно, довольно, – сказал он. – Это было замечательно. Спасибо. Ваш деревенский выговор очень подходит к этим стихам. А теперь мне пора спать.

Я протянула ему книгу. Он поставил ее на место и прикрыл стеклянную дверцу шкафа. «Деревенский выговор»? Для меня это было нечто новенькое.

– Боюсь, что вам пора домой.

Он открыл еще одну дверь, – как оказалось, она вела в прихожую, где я была так давно, в самом начале вечера, – я прошла мимо него, и дверь за мной закрылась. Возможно, я пожелала ему спокойной ночи. Или даже поблагодарила за ужин, а он в ответ сказал несколько скучных слов («не за что», «спасибо за компанию», «с вашей стороны было очень мило приехать», «спасибо, что почитали Хаусмана») неожиданно усталым, дребезжащим, безразличным голосом. До меня он даже не дотронулся.

Та же темная гардеробная. Моя одежда, та же самая. Бирюзовое платье, чулки, пояс. Миссис Виннер появилась, когда я пристегивала чулки. Она сказала мне только одно, когда я уже была готова:

– Вы забыли свой шарф.

И действительно, у меня был шарф, связанный еще в школе на уроках домоводства, – единственная вещь, которую я связала за свою жизнь. И я чуть не забыла его в этом месте.

Когда я выходила из машины, миссис Виннер сказала:

– Мистер Пёрвис хотел бы перед сном поговорить с Ниной. Напомните ей об этом.

Напоминать оказалось некому: Нины в комнате не оказалось. Кровать ее была застелена. Пальто и сапоги исчезли. Какие-то другие ее вещи продолжали висеть в кладовке.

Беверли и Кей разъехались по домам на выходные, поэтому я побежала вниз к Бет: может быть, она что-то знает?

– Ты уж меня извини, пожалуйста, – сказала Бет, которая никогда в жизни ни перед кем не извинялась, – не могу же я уследить за всеми вами – когда вы уходите, а когда приходите.