Багровый лепесток и белый - Мишель Фейбер

— Давай, Софи, ну давай, дорогая, — мягко понукает он дочь; а Рэкхэм Старший тем временем пользуется возможностью цапнуть себе еще одну.

Софи подчиняется, и повизгивая от страха и возбуждения, ухватывает свою изюминку. Она исподтишка проверяет, нет ли огня на темной, сморщенной поверхности ягоды, и осторожно отправляет ее в рот, а старшие Рэкхэмы выуживают оставшийся в чаше изюм.

Следующая игра — обед. Отец Уильяма азартно принимается за еду. Перемена следует за переменой; он ест так же много, как лорд Ануин на обеде у леди Бриджлоу, — с той только разницей, что стол здесь другой. (Кухарка Рэкхэмов не поклонница того, что она называет «дикарскими рецептами», но собственные блюда она готовит замечательно, а Генри Калдер

Рэкхэм идеальный едок.) Индейка, перепелки, ростбиф, устричные пирожки, пироги с начинкой, рождественский пудинг, желе с портвейном, печеные яблоки — все ставится перед ним, и все исчезает в его утробе.

И потому не удивительно, что, когда приходит время для послеобеденных развлечений, и он усаживается у волшебного фонаря, чтобы вкладывать раскрашенные слайды в окованную медью щель, то пользуется темнотой и тем, что смотрят не на него, — пользуется для того, чтобы расстегнуть жилет и брюки.

— Я скромная цветочница, — с придыханием читает он субтитры для Софи, а на стене гостиной появляется картинка: пухленькая девочка в лохмотьях красуется на углу лондонской улицы, умело приукрашенном кисточками сотрудников фирмы, выпускающей слайды.

Я вам продам букет

Из лютиков-подснежников,

А роз роскошных нет.

Девочка из слайдов, конечно, умирает на восьмом кадре. Ангелоподобная — уже тогда, когда торгует своими нарциссами, — она выглядит несколько более радостной, когда пара нежных серафимов подхватывает бездыханное тельце и уносит его на небеса.

Уильяму, больше привыкшему смотреть порнографические слайды у Бодли и Эшвелла, довольно скучно, но он не подает виду, потому что отец не поленился и купил три набора слайдов, за что заранее извинился sotto voce («понимаешь, среди этих чертовых штучек так мало таких, чтоб можно было ребенку показать, одни убийства и измены!»)

Второй набор слайдов, история героизма во время кораблекрушения, следует сразу за первым и хорошо принимается домочадцами, хотя в сюжете нет ни одной женской роли. Третий и последний — грустная повесть о юной продавщице кресс-салата, которая гибнет, пытаясь спасти пьяницу-отца, заставляет Летти и Джейни обливаться слезами; все закапчивается словом «ТРЕЗВОСТЬ» — оно вспыхивает на стене гостиной весьма досадным напоминанием, так как Уильям и его отец приготовились выпить.

— Доброй ночи, маленькая Софи, — говорит Уильям, когда Роза снова зажгла лампы, а волшебный фонарь погас. Конфетка не сразу понимает, что это конец рождественского праздника — во всяком случае, для девочки и ее гувернантки.

— Да, покойной ночи, маленькая Софи, — подхватывает и Генри Калдер Рэкхэм, разворачивая на коленях неиспользованную обеденную салфетку. — Беги к своим красивым новым игрушкам, пока их воры не украли!

Конфетка окидывает взглядом гостиную и замечает, что подарки уже убраны, а с ковров сметены обрывки цветной бумаги, все до последнего завитка мишуры. Служанки разошлись по закоулкам Рэкхэмова дома, каждая вернулась к исполнению своей функции, кроме Розы, которая откупоривает бутылки в гостиной. Рэкхэмы-мужчины подремывают, развалившись в креслах, утомленные организацией стольких удовольствий.

Конфетка берет Софи за руку, задержавшись на пороге, смотрит на Розу, ловит ее ответный взгляд, но горничная замкнута; она опускает голову, сосредоточившись на подносе с ломтиками ромовой бабы. Какая бы ни возникла близость от совместных безрассудных действий — сейчас между ними пролегла граница.

— Доброй ночи, — говорит Конфетка еле слышно, ведет Софи к лестнице, и они уходят наверх в тихие части дома, где в темноте закрытых спален их дожидаются подарки.

О том, чтобы уложить Софи, не может быть и речи: девочка слишком возбуждена, к тому же, у нее есть теперь чудесные новые игрушки, с которыми можно поиграть. Пока Конфетка собирается с мыслями, не зная, как ей повести себя, Софи опускается на колени перед французской куклой и тихонько катает ее взад-вперед. В тусклом желтоватом освещении спальни кукла выглядит загадочнее, чем в гостиной, но и реальнее — настоящая леди, только что покинувшая бальную залу или театр; вот-вот осторожно пойдет она по застланной ковром улице к собственному экипажу.

— Ну гае он может быть? — бормочет Софи в нарочитой растерянности, поворачивая куклу на триста шестьдесят градусов, — я же сказала ему, чтоб он ждал меня здесь…

Она во всю длину раздвигает свою подзорную трубу и приставляет к правому глазу.

— Я найду его с помощью этой штуки, — объявляет она каким-то мальчишески уверенным тоном. — Даже если он далеко-далеко.

Софи исследует комнату, наводя трубу то на одно, то на другое — на сучок в обшивке, на болтающийся шнур от шторы, на юбки своей гувернантки.

— Как вы думаете, я могу быть исследователем, мисс? — с неожиданной серьезностью поднимает она глаза на гувернантку.

— Исследователем?

— Когда вырасту, мисс.

— А… А почему бы нет, — Конфетке хочется, чтобы Софи вспомнила о книжечке, которая валяется на полу; на ее первой странице сделана надпись: «Софи от мисс Конфетт. Рождество, 1875 год».

— Могут не разрешить, — размышляет ребенок, морща лоб. — Леди-исследователь…

— Сейчас другие времена, Софи, дорогая, — вздыхает Конфетка, — в наше время женщины Moгyr заниматься самыми разными делами.

Морщинки на лбу Софи углубляются: непримиримые убеждения няни и гувернантки приходят в столкновение в ее перенапряженном мозгу.

— Я могла бы исследовать такие места, куда не хотят путешествовать джентльмены-исследователи.

Снаружи доносится шум: какие-то люди шагают по дорожке у дома Рэкхэмов и громко распевают: «Всем веселого Рождества». Порывистый ночной ветер относит их грубые голоса.

Софи поднимается на цыпочки у окна, пытаясь рассмотреть поющих в темноте, но ничего не видит.

— Еще какие-то люди, — произносит она деланным тоном крайнего удивления, как хозяйка замка из волшебной сказки, которая пригласила дюжину гостей, а замок заполняется тысячью. Конфетка понимает, что девочка устала до безумия, и ее пора уложить в постель.

— Пойдемте, Софи, — говорит она, — пора спать. Купание можно отложить до утра. И я уверена, что завтра вам потребуется целый день, чтобы как следует познакомиться со всеми подарками.

Софи отходит от окна и отдается в руки Конфетки. Она не сопротивляется раздеванию, но помогает гувернантке меньше обычного: тупо смотрит перед собой, пока та снимает одежду с ее негнущихся рук и ног. На лице у Софи странное, отрешенное выражение; в голом тельце появляется что-то обиженное, когда Конфетка мягко понуждает ее поднять руки над головой, чтобы надеть ночную рубашку.