Дорога перемен - Ричард Йейтс

— Ну, вы, крючкотворы, встали и пошли! — добродушно прогудел он.

Джек Ордуэй тотчас поднялся и промямлил:

— Ты закончил, Фрэнклин?

Но Фрэнк с видом человека, у которого времени в обрез, лишь глянул на часы:

— Пожалуй, нынче я останусь без обеда. Ладно, днем у меня встреча в городе, там и перекушу.

— Как же так? — Лицо Ордуэя выражало несоразмерные ситуации испуг и разочарование, а взгляд молил: нет, ты должен пойти с нами!

Фрэнк тотчас сообразил, в чем дело. С его моральной поддержкой Ордуэй сумел бы направить едоков в заведение, которое у него называлось «приятным местечком», — сумрачный немецкий ресторан, где слабенький, но сносный мартини подавали как нечто само собой разумеющееся. Без Фрэнка, но под водительством Роску они почти наверняка окажутся в «жутком месте» — безжалостно яркой и чистой закусочной «Блинный рай», где нет даже пива, а от мощных запахов разогретого масла и кленового сиропа тянет сблевать в крохотную бумажную салфетку. При таком раскладе Джеку Ордуэю предстояло изо всех сил держаться до возвращения в контору, чтобы потом ускользнуть и опрокинуть пару стаканчиков, без которых ему не выжить. Пожалуйста! — умоляли смешно округлившиеся глаза Джека, когда его вели к выходу. Не дай этому случиться!

Однако Фрэнк непоколебимо просматривал корешки папок с текущими делами. Приятели благополучно уехали в лифте, но он еще выждал. Прошло десять минут, двадцать, а в комнате было все еще слишком людно. Наконец Фрэнк привстал и огляделся над перегородками.

Голова Морин одиноко плавала у береговой линии центральной картотеки. Еще несколько голов кучковалось неподалеку от лифтов, пара-тройка других торчала в углах; больше ждать не имело смысла. Пустее не будет. Фрэнк застегнул пальто и вышел из кабинки.

— Прекрасно, Морин, — сказал он, забирая у нее кипу бумаг и папок. — Думаю, этого хватит.

— Но это лишь половина. Вы же хотели все материалы?

— Знаете что? Бог с ними. Как насчет пообедать?

— Хорошо, с удовольствием.

Фрэнк стал сама активность: сбегал в свою кабинку и сбросил на стол папки, потом заскочил в туалет, где ополоснул лицо и руки, но у лифта, дожидаясь, когда Морин выйдет из дамской комнаты, он превратился в само беспокойство. Кучка народу перед лифтом прибывала теми, кто уже возвращался с обеда; если Морин не поторопится, есть шанс встретить Ордуэя и компанию. Чего она там застряла? Может, стоит в обнимку с другими девицами и помирает со смеху от идеи пообедать с мистером Уилером?

Потом вдруг она появилась уже в легком пальто; отъехала дверь лифта, и голос лифтера произнес:

— Вниз!

В кабине, ухнувшей сквозь пространство, Фрэнк окаменел за ее плечом, приняв стойку «вольно». Наверняка все ближайшие рестораны кишат сотрудниками фирмы, придется куда-нибудь ее увести; в вестибюле он осторожно коснулся ее локтя, словно трогал за грудь:

— Знаете, тут поблизости ни одного приличного заведения. Ничего, если немного пройдемся?

В толчее тротуара Фрэнк еще с минуту глупо и растерянно улыбался, прежде чем вспомнил слово «такси»; когда по взмаху его руки машина остановилась и улыбающаяся Морин грациозно забралась на сиденье, ему стало так хорошо, что даже не встревожила зацепленная краем глаза картина: со стороны «жуткого места» в эскорте знакомых силуэтов Лэтропа, Смола и Ордуэя двигалась приметная туша Сида Роску. Неизвестно, заметили они его или нет, но Фрэнк тотчас решил, что это не важно. Захлопнув дверцу, он посмотрел из окна отъезжавшей машины и едва не рассмеялся, когда сквозь лес ног разглядел шаркающие апельсиновые башмаки Джека Ордуэя.

6

— Как-то все расплывается, — сказала Морин. — Нет, я в норме, только хорошо бы чего-нибудь пожевать.

В дорогом ресторане на Западной Десятой улице она уже полчаса взахлеб рассказывала свою биографию, замолчав только раз, когда Фрэнк пошел звонить в контору — договориться, чтобы ее подменили в приемной. («Понимаете, мы в отделе наглядных пособий, и Морин помогает мне кое-что систематизировать; похоже, мы застрянем тут до конца дня». Ни отдела, ни подотдела с таким названием в Нокс-Билдинге не имелось, но Фрэнк был вполне уверен, что миссис Йоргенсен этого не знает, а если кого-нибудь спросит, определенного ответа не получит. Все вышло очень ловко, и он понял, что почти пьян, лишь когда на выходе из будки едва не опрокинул поднос с французскими пирожными.) Фрэнк пил стопку за стопкой и внимал рассказу, вызывавшему смешанные чувства.

Вот что он узнал: ей двадцать два, она из городка на севере штата, ее отец держит скобяную лавку; она терпеть не может свое имя («В смысле, „Морин“ еще куда ни шло, а вот „Груб“ — полный кошмар; наверное, поэтому я так рвалась замуж»); в восемнадцать она обвенчалась, но через полгода аннулировала брак — «полную нелепость» — и затем пару лет «просто слонялась по дому, работала в газовой компании и куксилась», пока вдруг не поняла, что всегда хотела одного — уехать в Нью-Йорк и «пожить».

Все это было хорошо — Морин уже застенчиво называла его по имени, потом выяснилось, что они с подругой и впрямь снимают на паях квартиру («квартирка прелесть, здесь, недалеко»), — все это было славно, только приходилось себе об этом напоминать. Наверное, из-за того, что она слишком много говорила. Фальшивая манерность и желание говорить «красиво» гробили все проблески обаяния. Фрэнк догадался, что в этом пустозвонстве отчасти, если не целиком, виновата сожительница Норма, о которой Морин отзывалась с безудержным восторгом. По ее рассказам о старшей подруге («деушке»), которая уже дважды развелась, работала в крупном журнале и зналась с «кучей потрясающих людей», было раздражающе ясно, что в своем ортодоксальном женском мирке Норма и Морин исполняют классические роли наставницы и подопечной. Влияние подруги читалось в излишне густом макияже и чрезмерно аккуратной прическе, в нарочитом манерном щебетанье, когда то и дело произносились слова «безумный», «потрясающий», «кошмарный», а еще в округлявшихся глазах («Ах, с этой квартирой столько хлопот!») и бездонном запасе историй про обаяшек итальянцев-бакалейщиков, миленьких китайцев из прачечной и грубоватых, но симпатичных квартальных копов, каждому из которых доставалась эпизодическая роль в приторно-сладкой голливудской саге об одиноких девушках с Манхэттена.

Угнетенный этим словоизвержением, Фрэнк без конца заказывал выпивку и почувствовал себя виноватым, когда Морин робко пожаловалась, что как-то все расплывается. Шелуха деланой оживленности слетела с ее лица, и оно стало открытым и беспомощным, как у девочки, которую сейчас вырвет на праздничное платье. Фрэнк подозвал официанта и выбрал для нее самые благотворные блюда, словно добросовестный заботливый отец. Когда Морин накинулась на еду, лишь временами извещая, что ей гораздо лучше, настал его черед говорить.

Фрэнк с лихвой им воспользовался. Фразы легко текли и, самостоятельно складываясь в законченную мысль, поднимались на крыло; услужливо подбегали уместные анекдоты, чтобы затем уступить дорогу величаво шагавшим притчам.