Училка - Наталия Терентьева

— Ты плохо себя чувствуешь? — спросила я его. — Почему ты лежишь на парте? Сядь, пожалуйста, нормально.

Чуть приподняв голову, мальчик объяснил мне, плохо проговаривая слова:

— А мне всё по фиг!

— Я не поняла тебя, — все же попыталась уточнить я.

— Э-э-э-э… — промычал он мне что-то нечленораздельное, как будто не умел говорить.

— Не переживайте! Ему правда все по фиг! Это наш Слава! — пояснила высокая красивая девочка с огромными карими глазами, на которую я обратила внимание на первом же уроке — обратила внимание из-за ее красоты и еще думала — интересно, она хорошо учится? — Наша слава… Ни у кого больше такого Славы нет.

— Мэ-э-э… — промычал он теперь что-то девочке, недовольно.

— Я не в этом смысле, Слав! Я в смысле, что мы тобой гордимся. Слава — в смысле гордость.

— Мэ-э-э… — успокоенно проворчал мальчик и устроился поудобнее.

Надо же, какая удивительная тенденция — схема та же: практически в каждом классе есть яркая сильная девочка — интеллектуальный и социальный лидер. Это о чем-то говорит? О слабости мужчин? О грядущей смене гендерных полюсов на Земле? О том, что следующим президентом России будет женщина? Я — против. Женщины слишком субъективны, даже самые умные. Основываются на ощущениях. Наша цивилизация — технократическая, рациональная. Мы не умеем летать, в массе своей не умеем даже петь. Не умеем чувствовать чужую боль, не умеем слышать на расстоянии. Не понимаем слов, плохо понимаем. Нами должен управлять мощный разум. Правда, люди с мощным разумом не идут в политику. Они идут в математику, физику, на худой конец — в журналистику.

Или же все наоборот? Человечеству не хватает лидеров с повышенной интуицией, ощущающих, а не анализирующих, понимающих на уровне чувств — единым целым, сразу, не размышляя. Со скоростью, которая и не снилась сознанию, подсознание выдает готовый ответ. И не надо размышлять — потому что все равно всё не охватишь скудным человеческим умом?

— Я бы предпочла не слышать в классе таких слов, ни в шутку, ни всерьез, — ответила я красивой девочке. — Как тебя зовут? Напомни, пожалуйста.

— Меня зовут Катя. Екатерина Бельская.

— Да, Катя. Обходись, пожалуйста, без подобных слов.

— А то чё будет? — заорал один из двух местных обормотов, сидящих, как и положено, на задней парте.

Я не ответила, зная, что он просто привлекает внимание, заводит разговор ни о чем, лишь бы класс повернулся к нему — с негодованием, со смехом, с презрением, всё равно с чем.

Когда нас пугали в университете школой, наши преподаватели не учитывали одного. Да, здесь наукой и не пахнет. А кто сказал, что лишь наука — двигатель человеческого прогресса? Ведь от того, что и как я расскажу этим и другим детям о русской литературе, а другой учитель — о биологии или математике, будет зависеть, насколько тот разрыв между образованным, думающим человечеством и человечеством, лишь жующим и размножающимся на Земле, будет увеличиваться. Разрыв ведь есть, и очень большой. И он увеличивается. Даже желая понять, чем занимается сегодняшняя физика, просто так не поймешь. Даже читая ежемесячно околонаучные журналы, с трудом будешь следовать просто за направлениями — куда и как идут сложные, специальные науки. А если не читать, не следовать? А если однажды, пусть насильно, не узнать, о чем думал и страдал Толстой, почему разочаровался в религии? Что мучило Достоевского, кроме его страсти к игре, о которой теперь наслышаны все. Не понимая, о чем написаны все его многословные романы. Что денег не было — в курсе, а что его волновало, почему он деньги зарабатывал таким именно путем, достаточно сложным, не знают. Что смешного видел Чехов в своей «Чайке», почему назвал ее комедией. Почему, почему…

Без меня, без моих уроков (если у меня что-то здесь получится) из этого класса, может быть, только Катя Бельская перейдет туда, к той небольшой части человечества, которая мучается, думает, читает Достоевского. А с моими уроками — еще кто-то, пусть двое, трое… Я точно знаю — меня когда-то сформировали, изменили несколько конкретных человек. И первая среди них была — наша учительница по литературе, которая на первых порах у меня даже вызывала внутренний протест: «Так на уроках не бывает! Так не говорят!» Так неформально, так от себя, через себя. Потом была преподаватель латыни в Университете, которая казалась мне пришедшей из старинной гимназии. Так удивительно она говорила о латинской грамматике и поэзии, умудряясь говорить о культуре в целом. И еще несколько доцентов, профессоров, посидев на лекциях или позанимавшись на семинарах у которых, я становилась чуть другой. Дело не в количестве обретенной информации или навыков. Дело в мироощущении, в осознании чего-то самого важного.

Русские писатели-философы братья Стругацкие, облачавшие свои философские вопросы и странные на первый взгляд ответы на них в форму «фантастической» прозы, пришли к пугающему выводу — человечество неизбежно, чем дальше, тем больше раскалывается на две неравные части. Разрыв с каждым годом становится всё заметнее, всё трудно преодолимей.

Это как тектонический разрыв земных плит. Уж мы-то точно ничего не можем с этим поделать. Я это знаю. И все равно — мне кажется, что с людьми — не как с тектоническими плитами. Я словом, своим словом, могу что-то поменять. Слово — это поступок. Словом можно убить. Можно вернуть к жизни — правда, не всегда. Остановить от последнего шага. Объявить перемирие. Остановить войну вообще. Любую — в классе, в государстве, в мире. Открыть глаза. Поменять угол зрения. Увидеть то, что скрыто. Вдохнуть в человека надежду. И тогда он сможет то, что никогда бы и не попробовал сделать. Спеть, прыгнуть, победить — врага, болезнь, даже смерть.

Я вижу смысл в том, чтобы заставить по-другому думать Сашу Лудянову, Катю Бельскую, других мальчиков и девочек. Гораздо больше смысла, чем написать диссертацию, еще одну, двухсотую, по Гёте или Горькому, или иному классику, ведь именно к этому нас готовили в Университете, приучая к мысли, что в школу идут неудачники.

Я уговариваю себя. Конечно, я уговариваю себя. Я не писала диссертацию — полезную, бесполезную, и вряд ли напишу. Я переводила статьи выдающихся физиков и математиков современности с немецкого и английского на русский. Чтобы ускорить развитие науки. Чтобы усилить раскол между теми, кто Знает и хочет знать, и теми, кто Не знает. И не хочет знать.

Я не буду спешить. Я разберусь. Если пойму, что в четырех классах, где я веду уроки, есть лишь трое учеников, которым что-то вообще нужно, а больше никого нет, я уйду опять на вольные хлеба.

— Откройте тетради и запишите тему сочинения на дом.

— Мы только что писали сочинение, сколько можно! — заныла какая-то девочка. — И вообще, на каникулы не задают!..

— А по математике задали!

— Да молчи ты, Симкина, дура, что ли! — зашипели на другую девочку.

Надо срочно запоминать их имена. Или не надо? В принципе, некоторые учителя обходятся, как я видела, и так. Знают главных, остальных — путают. Маша, Настя, еще Настя, еще… Поколение Насть, Даш и Полин.