Мой белый - Ксения Буржская

Письмо Лене я так и не отправила. Ходила и думала, как мне поступить: сделать и не жалеть или не сделать и жалеть, но страх сковывал меня по рукам и ногам. Я встретила его в коридоре – на нем был синий бадлон, черные джинсы и белые кроссовки. Я притворилась, что проверяю что-то в своем телефоне, и сделала кривую расплывчатую фотографию. На ней было синее пятно, но я смотрела на него весь урок географии.

Внутренняя география – ты.

Вечером решила поехать к Вере. Эта дурацкая моя привычка все свои намерения прогонять через двойной фильтр: сначала с мамой обсудила, теперь с Верой надо. И хотя я знала, что поступлю все равно иначе, мне было важно знать, что они думают. Хотя думали они все время разное. Такой стиль: ни в чем друг с другом не соглашаться. Наверное, из вредности.

Я пошла к Вере на работу и решила ее там подождать. Под ногами было жидкое скользкое месиво из вчерашних листьев и грязного дождя, так что, когда я натянула на ботинки бахилы, внутри них образовалась вполне ощутимая лужа, которая расплескивалась, когда я шла по белым кафельным коридорам.

У Вериного кабинета, как обычно, скопилась очередь. Я увидела красную лампочку у двери и тоже села на диванчик. Люди смотрели на меня странно: думали, скорее всего, что я залетела от парня и пришла на аборт. Или заразилась чем-нибудь. Первое время я чувствовала себя неловко, но чем старше я становилась, тем большее получала удовольствие от этого спектакля: я специально делала трагическое лицо, сидела, воздев очи к потолку, звонила Альке и говорила громким шепотом: «Алечка, я у гинеколога, мне пиздец, не говори маме», иногда даже одевалась так, чтобы казалось, что я скрываю живот.

Вера однажды вышла в коридор во время моего бенефиса, пригласила в кабинет и сказала строго: «Переигрываешь. К матери твоей придет опека, и будет не до шуток», потом завела меня в ординаторскую и сказала коллегам: пусть эта девочка тут посидит, чтобы людей не пугать. И кто-то спросил ее: юная пациентка? «Взрослая дочь», – засмеялась Вера, и врач засмеялся, и я тоже.

Вера умела вот так – разрядить накалившуюся атмосферу. Именно поэтому я никак не могла простить ей ту звериную серьезность, с которой она не прощала маму.

В общем, я села у кабинета и стала ждать – как обычно. Я могла прошлепать в своих чавкающих бахилах до ординаторской, меня там давно уже знали, но не хотелось ни с кем разговаривать. Я рассматривала грязное месиво на своих ботинках, а тетеньки в очереди смотрели на меня с сожалением и брезгливостью, и я для пущего эффекта спросила: кто последний? Теперь, когда я достигла возраста согласия, я даже была согласна на все – если бы только Леня мне предложил, и за год до совершеннолетия я, наверное, перестала быть интересной для органов опеки. Мысли мои свернули куда-то не туда: я стала думать о том, что может произойти, если Леня мне что-нибудь предложит, я подумала, что нужно бы купить презервативы, никто же не знает, как там оно повернется после концерта, может быть, он скажет: а поехали ко мне продолжать вечеринку? Или он скажет: поцелуй меня? Хотя нет, что за дебилизм, он так не скажет – он просто возьмет и поцелует меня, и я его обниму, а потом он скажет: пойдем ко мне? И я пойду.