Отец мой шахтер (сборник) - Валерий Залотуха

– А ты? – обратился Илья к Киму.

Тот замялся и смущенно признался:

– Мамка с сестренкой ходят в церковь.

– А ты? – настаивал Илья.

– Я что, дурак? – обиделся Ким.

– Значит, в Бога вы не верите, – подытожил Илья и сделал неожиданный вывод: – Это плохо. Было бы лучше, если бы вы верили, а потом… Как Павка – он сначала Закон Божий учил, а потом попу махры в тесто насыпал и стал коммунистом… Бог… В Библии написано: «Все волосы на вашей голове сочтены». Когда я это прочитал, я пошел и остригся наголо! Он считает волосы, ха! А что он там делал, когда людей – миллион за миллионом, миллион за миллионом – загоняли в газовые камеры? Волосы считал? Чтобы ими можно было набить побольше кожаных подушек? – Илья говорил это очень волнуясь, он даже побледнел от волнения. Соратники смотрели на него удивленно и немного испуганно. Илья заметил это и улыбнулся: – Наш бог – Революция. Она приходит наказывать и карать. Когда мы победим, своим первым декретом мы запретим это слово.

– Какое? – не понял Ким.

– Бог.

– Тогда его будут писать на заборах, – высказалась Анджела Дэвис.

Илья весело, заливисто засмеялся:

– Ура! Его станут писать на заборах! Как ругательство! Это будет наша полная победа! Слово из трех букв, а смысл не меняется! Все очень просто – Бога нет! Бога не-ет! – взглядывая на небо, закричал он.

– Бога нет! – весело поддержала его Анджела Дэвис.

– Бога нет! – согласился Ким.

– Бога нет! Бога нет! Бога нет! – орали они, задрав головы и грозя небу кулаками, а Анджела Дэвис пыталась даже залезть по-обезьяньи на флагшток.

– Бо-га нет!!! – скандировали они хором.

– Нет-нет-нет… – разносилось далеко над бывшим пионерским лагерем и над рекой, и никто им не прекословил, ничто не пыталось оспорить это утверждение.

Молодых людей это так развеселило, что они с трудом успокоились, а успокоившись, сели свесив ноги и стали смотреть на солнце. Оно передумало садиться за Дон и погружалось прямо в реку, окрашивая воду в красное.

Глава двадцатая. В ПРИДОНСКЕ БУДЕТ БУМ!

Отец широко улыбнулся, протянул руку и предложил:

– Ну, мир, труд, май?..

Сын помедлил, но протянул в ответ свою ладонь.

– Давно бы так, – удовлетворенно прокомментировала процесс примирения мать.

Дело происходило в зрительном зале кинотеатра «Октябрь» – перед началом сеанса. Примирившись, семейство Печенкиных уселось в последнем ряду: удовлетворенный Владимир Иванович – посредине, умиротворенная Галина Васильевна – справа и слева – никак не выражающий своих чувств Илья. Свет в зале погас, зазвучала индийская музыка – фильм назывался «Бродяга». Печенкин нетерпеливо потер ладони, заерзал в фанерном кресле, завертел головой.

– Ты еще не видел? – обратился он к сыну.

– Я слышал, – ответил Илья мрачновато и, подумав, прибавил: – Раз сто…

Печенкин поднял указательный палец и проговорил важно и назидательно:

– Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

– Иногда наш папа говорит дельные вещи, – иронично прокомментировала Галина Васильевна.

Сюжет развивался стремительно, Илья, кажется, увлекся. Владимир Иванович покосился на него и осторожно опустил свою ладонь на колено жене.

Галина Васильевна терпеливо вздохнула и чуть погодя обратилась к мужу с той замечательной интонацией одновременной мягкости и твердости, с какой по мере необходимости все жены обращаются к своим мужьям, удивительным образом превращая невозможное в неизбежное:

– Володя…

Печенкин хорошо знал эту интонацию и, нахмурившись, спешно остановил жену:

– Опять? Я сказал тебе – Нилыча в обиду не дам!

Фонограмма стерлась, Наиль брал громкостью, и можно было разговаривать почти в полный голос.

– Нилыч… – продолжил Печенкин, и в этот момент входная дверь приоткрылась и вместе с полосой желтого света в темноту зала протиснулся Седой.

– О, Нилыч! – ненатурально обрадовался Печенкин. – Иди к нам!

Седой помедлил, привыкая к темноте, и, сильно, чуть не в пояс, склонившись, направился к Печенкиным.

– Ты билет купил? – шутливо спросил его Владимир Иванович.

– У меня сезонка, – в тон ответил Седой и сел рядом с Ильей.

– Здравствуйте, Илья Владимирович, – прошептал он громким шепотом, но Илья не ответил.

– Володя… – вновь заговорила тем же самым тоном Галина Васильевна, что было для Печенкина неожиданностью. Он зыркнул в сторону Седого, ткнулся взглядом в глаза жены и сообщил очень важное и очень радостное известие:

– Мизери приезжает!

– Кто? Что? – не поняла Галина Васильевна.

– Мизери к нам в Придонск приезжает! – повторил Печенкин громко и отчетливо.

– Мизери? – задумалась Галина Васильевна.

– Мизери! – азартно повторил Владимир Иванович. – В Придонске будет бум! Где он появляется, там – бум! Или крах… Он, между прочим, Индонезию кинул. Это все знают, просто никто не говорит.

– А к нам зачем? – вяло поинтересовалась Галина Васильевна.

– Зачем-зачем? Уху хлебать! – раздраженно бросил Печенкин.

– В самом деле? – поверила Галина Васильевна.

От досады Владимир Иванович хлопнул одной ладонью по колену себя, а другой, тоже по колену, жену.

– Джозеф Мизери? – удивилась Галина Васильевна. Она, конечно, знала, слышала об этом знаменитом американском миллиардере, финансисте и филантропе, но, озабоченная своими планами, вспомнила не сразу.

– Джозеф Мизери? – повторил Печенкин, передразнивая жену. – Вспомнила наконец… Ты как мои архаровцы: давай, говорят, в Тихой заводи его примем, ухой накормим с дымком… Француза на хрен чуть не уморили…

Галина Васильевна страдальчески поморщилась:

– Володя, не ругайся…

– Я не ругаюсь, – продолжал горячиться Печенкин.

– Где? – неожиданно спросила Галина Васильевна.

– Что – где? – не понял Владимир Иванович.

– Где вы его будете принимать?

– В «Парижских тайнах».

– Ты его уже открыл?

Печенкин внимательно посмотрел на жену:

– Галь, ты чего? Уже год, как я его открыл!

Галина Васильевна виновато улыбнулась:

– Извини, я спутала с «Арабскими ночами».

«Парижские тайны» и «Арабские ночи» были лучшими ресторанами Придонска, и оба они принадлежали, разумеется, Печенкину.

– Ха! – засмеялся Владимир Иванович. – Мизери я буду принимать в «Арабских ночах»… Ну ты, Галь, даешь!