Я исповедуюсь - Жауме Кабре

– Брат Адриа, – услышал он у себя за спиной. Брат Жулиа встал рядом с мерцающей свечой в руке. – Нам надо похоронить его сразу после заутрени, – сказал он.

– Да, конечно. Люди из Эскало уже прибыли?

– Пока что нет.

Он поднялся и, стоя рядом с братом Жулиа, посмотрел на алтарь. Где я? Он спрятал руки, от холода покрытые трещинами, в широкие рукава сутаны. Они не зяблики, не зеленушки, не дрозды, не воробьи и не малиновки, а два монаха, печальные оттого, что это последний день их монашеской жизни в монастыре после стольких лет его непрерывного существования. Уже многие месяцы они не пели. Только читали молитвы, предоставляя птицам петь и предаваться беззаботной радости. Прикрыв веки, Адриа прошептал слова, которые веками нарушали ночную тишину:

– Domine, labia mea aperies.

– Et proclamabo laudem tuam[416], – отозвался брат Жулиа, тоже шепотом.

В эту Рождественскую ночь, когда впервые не было Missa in nocte[417], братья смогли лишь прочитать заутренние молитвы. Deus, in adiutorium meum, intende[418]. Это была самая грустная заутренняя молитва, которая звучала в стенах монастыря Сан-Пере дел Бургал за все столетия его существования. Domine, ad adiuvandem me festina[419].

Разговор с Тито Карбонелем прошел на удивление спокойно. Пока они заказывали еду, он сказал, что должен признаться, что он трус и больше года не навещал дядю Адриано в больнице.

– Ну так навести его.

– Мне это тяжело. И у меня не так много времени, как у вас. – Он взял в руки меню и жестом подозвал официанта. – Я вам благодарен за то, что вы уделяете ему столько времени и сил.

– Я полагаю, друзья обязаны это делать.

Тито Карбонель, хорошо знавший меню ресторана, посоветовал Бернату, что взять, они сделали заказ и съели первое блюдо почти молча. Когда тарелки почти опустели, молчание стало неловким. Наконец Тито решился прервать его:

– Так что именно вы хотели?

– Поговорить о Виале.

– О Виале? О скрипке дяди Адриано?

– Да. Несколько месяцев назад я ездил в дом престарелых в Антверпене повидать Боба Мортельманса.

Тито весело засмеялся в ответ на эти слова:

– Я уж думал, вы со мной об этом никогда не станете говорить. Так что же вы хотите от меня узнать?

Они подождали, когда официант подаст второе блюдо, и, так как Бернат продолжал молчать, Тито, глядя ему в глаза, сказал:

– Да, да. Это была моя идея. Согласитесь, блестящая? Я хорошо знаю дядю Адриано и был уверен, что с помощью господина Мортельманса все окажется проще. – Он поднял вверх нож. – И не ошибся!

Бернат ел, глядя на Тито и не произнося ни слова. Тот продолжал:

– Да, да, сеньор Беренгер продал Сториони очень выгодно. Да, мы неплохо заработали. Как вам эта треска? Вряд ли вы где-нибудь ели вкуснее. Право, грустно было знать, что такая прекрасная скрипка лежит без дела. Знаете, кто ее купил?

– Кто? – Вопрос вырвался из самого нутра Берната, словно неудержимая икота.

– Джошуа Мак. – Тито ждал, как прореагирует на это Бернат, который из последних сил пытался сдерживаться. – Видите? В конце концов скрипка снова оказалась в руках у еврея. – И он засмеялся. – Мы восстановили справедливость, не так ли?

Бернат сосчитал до десяти, чтобы не сорваться. Чтобы хоть как-то выплеснуть ярость, он сказал: вы мне отвратительны. Тито Кабонель ничуть не смутился:

– Мне все равно, что Мак будет делать со скрипкой. Признаюсь, в данном случае меня интересовали только деньги.

– Я заявлю на вас в полицию, – сказал Бернат, глядя ему в глаза с неистовой злобой. – И не думайте, что от меня можно откупиться.

Тито не спеша прожевал, вытер губы салфеткой, сделал небольшой глоток вина и улыбнулся:

– Откупиться? Мне? От вас? – Он презрительно причмокнул губами. – Я и ломаного гроша не дам за ваше молчание.

– А я бы от вас ничего и не взял. Я это делаю в память о моем друге.

– Я вам не советую много говорить об этом, сеньор Пленса.

– А вас раздражает, что я не изменяю принципам?

– Ну что вы! Быть принципиальным так прекрасно! Но вам следует знать, что я знаю то, что мне следует знать.

Бернат посмотрел ему в глаза. Тито снова улыбнулся и сказал:

– Я тоже не сидел сложа руки.

– Я вас не понимаю.

– Вот уже месяц, как ваш издатель готовит к выходу вашу новую книгу.

– Боюсь, что вы тут ни при чем.

– Как же ни при чем! Ведь я в ней фигурирую. Под другим именем и как второстепенный персонаж, но фигурирую.

– Откуда вам известно, что…

Тито Карбонель придвинулся поближе к Бернату, чтобы их лица оказались совсем рядом, и спросил: это роман или автобиография? Если ее написал дядя Адриано, то автобиография, если вы – то роман. Я так понял, что там почти ничего не переделано… Жаль, что вы изменили все имена. Будет сложно понять, кто есть кто. Ведь единственный, кому вы оставили его собственное имя, – это Адриа. Любопытно. Но поскольку вы имели наглость присвоить себе весь текст, мы должны признать, что это роман. И он погрустнел, словно расстроился.

– Выходит, что все мы – придуманные. Даже я! – Он ощупал себя, помотал головой. – Что я могу вам на это сказать? Меня это злит…

Он положил салфетку на стол и сказал неожиданно серьезным тоном:

– В общем, не вам говорить мне о принципах…

У Берната кусок трески застрял в горле и во рту пересохло. Он услышал, как Тито говорит: я получил половину стоимости скрипки, а вы присвоили себе всю рукопись от начала и до конца. Всю жизнь дяди Адриано от начала и до конца.

Тито Карбонель отодвинулся вместе со стулом назад, внимательно наблюдая за Бернатом. И продолжал:

– Я знаю, что книга, которая выйдет под вашим именем, должна появиться через пару месяцев. Вам решать, устроим ли мы пресс-конференцию или оставим все как есть.