Помощник китайца. Я внук твой. Две повести - Илья Кочергин

Но со школы не люблю всякие общественные организации, отбили мне охоту к вступлению в любой коллектив. Потому что потом или все тебя обсирать начинают, или заставляют других обсирать. Особенно, когда у тебя успеваемость плохая или поведение. Всегда же, когда объединяются, то появляются неприсоединившиеся, чужие. Объединение — это всегда против кого-то.

Лучше уж неправильно, по-своему, по-дурацки, в потёмках, зато потом не на кого вину будет сваливать, если сам же и вляпаешься во что-нибудь.

Этот год в институте я кое-как доучился. Один всего экзамен на осень перенесли — китайский. Но я знал, что на следующий год всё будет лучше, гораздо лучше, чем до этого было. Потому что моя семейная жизнь должна была наладиться. Алёнка уехала на лето на практику в Крым и ещё ничего об этом не знала, и вот как раз после её возвращения всё должно было пойти путём. Потому что моя мама решила выделить нам с Алёнкой свой угол.

Мама переезжала в другую, меньшую квартиру в том же подъезде, а нам эти соседи в качестве доплаты купили ещё одну на Юго-Западе.

Небольшая квартирка почти на окраине города, в белом девятиэтажном доме, который, наверное, приходился мне ровесником, казалась мне чудесной. В окна первого этажа глядели ветви слив и яблонь, дети уже трясли их и бросались друг в друга кислыми, несъедобными плодами. Поникшие куски обоев свешивались со стен, и было необыкновенно приятно сдирать их, открывая для себя новые и новые узоры более древних слоёв. Вынося на свалку вороха бумажных лоскутов и охапки сгнившего плинтуса, я изгонял из квартиры память о бывших хозяевах.

Когда все обои были содраны, я долго любовался на голые стены, их можно было сделать своими — отшпатлевать, выкрасить, обклеить, расписать, украсить лепниной, утеплить, отделать ценными породами древесины, задрапировать шёлком или бархатом — всё, что угодно, вопрос только времени, денег и желания. Шаткие перегородки в коридоре, разбитые косяки, расколотая раковина, вспученный линолеум и облупившиеся потолки обещали будущее, которое можно изменить, улучшить или вообще переделать полностью.

Алёнка вернулась в конце августа. В ещё пустой, запорошенной старой штукатуркой квартирке я припас бутылку шампанского и пару бокалов. Но в тот момент, когда мы держали в руках рюмки и нужно было поглядеть друг другу в глаза, я не увидел, что она рада.

Алёнка выглядела скорее не счастливой, а задумчивой. С тех пор я боюсь, когда женщины рядом со мной выглядят задумчивыми. Они сравнивают, они всю жизнь сравнивают людей, вещи, события, запахи, музыку и любимых. И вот настал такой день, когда Алёнка обнаружила, что сравнение стало не в мою пользу, но она к этому ещё не готова, она ещё с этим не успела согласиться, нет, скорее ещё не успела привыкнуть к этой мысли. Или, может быть, ей просто показалось, или она неправильно сравнивала?

Так что в тот момент, когда надо было весело оглядеть новые стены и потом хлопнуть рюмки об пол, чтобы осколки разлетелись по всему этому ещё нежилому пространству, и я уже поднял руку с пустым бокалом, Алёна сказала, не надо, как бы пробуя артикуляцию этого нового слова. Теперь она всё чаще будет мне его говорить и вглядываться в меня подолгу в те минуты, когда я этого не замечаю. Не веря себе, она будет ещё и ещё раз тщательно сравнивать и каждый раз с удивлением замечать, что выигрываю не я.

Конечно, сначала ей это очень неприятно, — кому понравиться осознавать, что ты так долго ошибался, но потом она постепенно привыкнет, простит себе ошибку, и ведь, в конце концов, только дураки не меняют своих решений. И, как перед дракой распаляешь себя для того, чтобы получить удовольствие от удара в лицо своему противнику, набираешься злости и смелости, наполняешься той приятной силой, поднимающейся от живота и ударяющей кровью в голову, так же ей надо наполниться уверенностью в своей правоте, раздражением, ещё лучше, омерзением, чтобы сказать самое неприятное.

Я увидел, что она не рада, удивился, но к вечеру уже забыл об этом.

К осени я всё чаще стал ездить за город — московские храмы были уже более или менее разведаны. Поездки в электричках давали мне ощущение дороги. Заметив в окошке купол какой-нибудь церкви, я вылезал и шагал к нему по шоссе или просто через поля.

— Какого хрена ты таскаешься в такую даль? В Москве надо вертеться, в Москве. Время не трать. — Георгий Семёныч не одобрял моих поездок.

— Да там тоже хорошо берут.

— Здесь берут лучше. Всех обзвонил, — давай по новой. Наедь на них, скажи, мол, батюшка, сворачиваемся — полиграфия дорожает, иконки себе в убыток производим. Берите последние. Им же не продавать надо, а втюхивать. Понимаешь, втюхивать.

Я, скорее всего, понимал, но за городом было приятнее. На прошлой неделе я решил разведать Каширу и по дороге домой, уже вечером вылез в Ситенке — маленьком полустанке километрах в восьмидесяти от Москвы. Купол с крестом поднимался над желтеющими посадками берёз, за деревьями открылась ограда церкви. Я отыскал открытую боковую дверь и попал в кухню. Две бабульки сказали, что настоятеля сейчас нет, без лишних разговоров усадили за стол и налили мне тарелку щей. «Как же ты голодом-то поедешь?»

Я ел густейшие щи, одна бабушка месила тесто, а вторая сидела напротив меня, подперев кулаком щёку, и смотрела, как я ем.

— Страшно, наверное, было служить-то? Смертей навидался?

— Да сам я не служил там. У меня дядька инвалид оттуда, он и собрал артель. Я помогаю просто.

— Ой, сынок, хорошо. Хорошо, что ты там не был, что Господь миловал. Не дай Бог такому произойти. Давай ещё немного подолью, электричка ещё через час только пойдёт. Давай.

Отъезжая от Ситенки, я смотрел из окошка, как горели в закатном солнце берёзы и золотой куполок. Такие поля кругом. Вроде ничего особенного, а мне нравились такие поездки. Раза два в неделю можно из города уезжать, и не просто так, не просто для себя, а по делу. Всё-таки вон, в Дмитрове, много заказали.

В Дмитров повезли иконки на машине, одному было не утащить в рюкзаке. Поматерился Георгий Семёныч, что, мол, ехать — только бензин жечь, но ничего, поехал. Там батюшку прождали до самого вечера, потом иконки считали, потом деньги. Отправились домой уже вечером.

— Кончай ты ездить по дальним храмам. Весь день убили, а толку — хрен да ни хрена. С этим отцом Василием твоим провошкались до ночи. — Георгий Семёныч гнал, не сбавляя скорость на поворотах. Жевал сигарету. — Надо день со смыслом тратить. Встал, с утра в пару мест сгонял, пока обедаешь — позвонил туда-сюда, опять съездил. Вот так надо, с толком, понял. А ты, ёлки, знаю я тебя — уедешь за город, сядешь на пенёк и сидишь. Нужны будут какому-нибудь попу иконки — сам придёт. Так ведь?

У переезда через железную дорогу опустился шлагбаум. Мы не успели. Сзади притормозила «четвёрка» с матрасами на верхнем багажнике. Куча детей в салоне. На самом верху к матрасам было привязано два стула и удочки. Дачный сезон уже закончился, а я за лето только и выезжал из города что по своим церквям. Даже на рыбалку ни разу не вырвался. И осень так пройдёт, останется только воспоминание, что однажды утром воздух такой свежий был, и горизонт почище казался.