Последние истории - Ольга Токарчук

У столика вздрагивает от рыданий старик. Рядом официантка — молодая, высокая, темнокожая. Собирая стаканы, объясняет, что он приходит сюда каждый день и все ищет эту свою жену в синем пальто. А та умерла двадцать лет назад.

— Она умерла, — говорит девушка старику громко, отчетливо и зло.

Ида, ошеломленная, молчит. Потом касается искривленной, покрытой пигментными пятнышками руки и повторяет за официанткой: «Она умерла». Старик отводит глаза, смотрит куда-то вниз, на свои ботинки, смущается, встает, пробормотав: «Извините». И быстро уходит.

Водитель вздыхает и роняет только: «Бедняга».

Ина вдруг, пошатываясь, поднимается в своем ящике. Делает несколько шагов, останавливается. Ида понимает, что́ она хочет сказать. «Мне надо выйти, но нет сил, помоги». Она берет собаку на руки, как это делала Ольга, и выносит во двор, на снег. Та стоит, удивленная, пытается сдвинуться с места, покачивается. Как будто ее сбивают с ног порывы ледяного ветра. «Ну иди, иди, пописай», — ободряюще говорит Ида. Но собака словно вросла в снег, словно пришла из другого мира, не ведающего о снеге. Тогда Ида снова берет ее на руки и вносит в сени, тут теплее, потом в кухню, укладывает на подстилку, от которой исходит резкий, сладковато-гнилой запах. Замечает на одеяле блестящие коричневые полосы, и на рукавах своего свитера тоже, и на юбке. У собаки кровотечение, из нее изливается вонючая смесь испражнений и старой крови, тело отказывается изображать герметичный механизм — волшебный и совершенный, пунктуально тикающие часы. Это дырявый мешочек, горстка материи, смотанной в лабиринты кишок, клубки красных нитей, стянутой сетками каналов, поддерживающих набухшие ткани. Ах, Ина. Иде кажется, что собака, чувствуя запах, отстраняется от себя самой, словно стыдится, и виновато глядит на серую испачканную юбку. Ида гладит ее по голове, и та мгновение смотрит женщине в глаза — будто говорит: «Ну видишь, видишь, вот оно как».

Но Ида не согласна. Она оглядывается по сторонам — раз Ольга делает уколы, значит, должны быть какие-то обезболивающие, кровоостанавливающие, витамины, физиологический раствор, антибиотики. Ида ищет глазами шприц и пузырек, но с отчаянием понимает, что все равно не сумела бы сделать укол, проткнуть кожу острой иглой и ввести в это маленькое тело чужеродную жидкость. Или смогла бы?

Она открывает шкафчики, шарит в ящиках буфета, заглядывает в баночки и жестяные коробки. Чего только нет у этих старичков! Ида находит выцветшие пакетики с бобами, нитки, намотанные на деревяшки, разрозненные пуговицы, шпульки с ленточками, не пишущие авторучки, допотопные картонные билетики с дырочкой посредине. Куча сора. Вдруг она останавливается, замирает и начинает искать снова, но теперь уже медленно, методично обследует каждый шкафчик, большой шкаф и буфет и понимает, что видит одно старье; что-то здесь не так: только мусор, ничего нужного, того, чем пользуются регулярно, — в сущности, шкафчики и ящики пусты. На дне банок обнаруживаются листочки чая, зернышки кофе, выдохшиеся и посеревшие, хлебные крошки, покрытые зеленой засохшей плесенью. Лезвие ножа заросло красной ржавчиной, щербатая кружка черна от осадка.

Иду пробирает дрожь, ее знобит. Такое ощущение, что на коже выступила холодная изморось. Печь погасла. Ида на коленях подползает к Ининой лежанке. Подкладывает ладонь собаке под голову, чувствует ее тяжесть. Животное дышит странно, прерывисто, словно одного вдоха ему теперь хватает на дольше. Хорошо. Разве обязательно надо что-то делать, разве нельзя оставить так, как есть?

Что было потом? Она вспоминает:

— Автобус подъезжает к пансионату. До войны он принадлежал семье Ингрид, она здесь родилась. Теперь Ингрид арендует его у местной администрации. Рослая, стройная, с лицом пастельных тонов и голубыми глазами. Две собаки под цвет кожи хозяйки — светло-кремовые, словно непропеченное песочное тесто. Лежат в холле на тахте. Ида хорошо их знает — ни разу не слыхала, чтобы те лаяли. Зато Ингрид кричит «raus!»[4], как только они пытаются войти в дом с грязными лапами. Полы каменные, а Ингрид всегда в резиновых сапогах или сапогах для конной езды, так что ее шаги разносятся по всему первому этажу. Она радушно приветствует гостей, по-детски заливаясь румянцем. В столовой уже накрыт ужин, в камине горит огонь. Туристы «Сердца Европы» всегда ночуют в пансионате Ингрид.

После ужина появляются термосы с чаем и маленькие домашние пирожные. Когда они остаются одни, Ингрид достает вино и рюмки. Женщины сидят в заставленном растениями холле, друг против друга, на двух кушетках. Камин почти погас, песочные собаки лежат у ног хозяйки.

— Я отшень рада, что ты знова приехала. — С каждым годом Ингрид все лучше говорит по-польски.

Ида рассказывает про свои проблемы с сердцем — посреди ночи оно останавливается, потом, правда, снова начинает биться, но вдруг однажды не сумеет, вот хоть сегодня. Ингрид спрашивает, была ли она у врача. Ида говорит, что да, но тот ничего не обнаружил.

— От такого невроса не умирают, — говорит Ингрид и закуривает очередную сигарету.

Лицо ее на мгновение скрывается за облачком дыма. Ида хотела рассказать про другое и сама не знает, почему заговорила о сердце. Она собиралась сказать этой немке, с которой встречается лишь привозя туристов, три-четыре раза в год, женщине, с которой знакома не так уж близко и даже не уверена, насколько хорошо та понимает по-польски, — Ида собиралась ей сказать, что, случись вдруг неприятность с этим сердцем или еще с чем-нибудь, она ведь совсем одна. Но боится показаться смешной даже такому постороннему человеку. Вообще-то она уже совсем было открыла рот, но тут ей приходит в голову, как бы для смены темы: надо поехать взглянуть на свой прежний дом, это ведь недалеко, в каких-нибудь ста километрах. Шофер сам отвезет туристов в Варшаву. Тут Ингрид и предложила ей свою машину.

Потом, подливая им вина, развеселившаяся немка остроумно рассказывает Иде о диковинном поверье, существующем в ее большой семье. В Гессене у них есть дядя, двоюродный дедушка или что-то вроде того, уже очень старый, который не поддерживает с родными никаких отношений и только присылает открытки по праздникам. Его зовут Аксель. Так вот, этот Аксель время от времени звонит, совершенно неожиданно, без всякой причины, ни с того ни с сего. Раз в несколько лет. Но почему-то тот, кому дядя Аксель позвонит, вскоре обязательно умирает. Да, такая вот странная закономерность, такие совпадения. И все родственники панически боятся этих звонков, но ведь не напишешь же ему, чтобы перестал. В общем, Ингрид рада, что она здесь, в Польше, и у Акселя нет номера ее телефона, получается, что она вроде как сбежала от смерти.

Хозяйка громко смеется, собаки дружно поднимают головы и внимательно смотрят на нее.

Шерсть похожа на спутанную старую пряжу, паклю. Там, где под длинными волосами проглядывает кожа, видно, как она натянута и плотно, словно черные колготки, облегает кости. Ида осторожно гладит эту шерсть. Окликает собаку по имени, но та уже не реагирует.

— Что ты? Ина, что с тобой? — повторяет женщина, осторожно дуя ей в нос. — Эй, собачка, что с тобой?