Солнце мертвых - Иван Шмелев

— Свежо-о?! — крикнул Карасев Зойке в лицо, чмокнул и прикрыл пледом. — Дудуська-а!..

Слова срывались и уносились ветром.

Карасев осел и уперся кулаками в сиденье, чувствуя подымающее, победное, страшную силу, словно это он сам — эта бешеная машина и нет ему никаких пределов. Увидал, как треплется выбившаяся черная прядка волос, увидал побледневшее под тонкой окраской лицо, совсем мальчишеское теперь, глянувшие на него, полные задора, о глаза, крепко сжал маленькую руку и подумал сладко: вот оно, счастье!

— Ходу!!

Встречный возок полетел в канаву. Задом наскакал и провалился солдат на лошадке, в шинели горбом, с зелеными шарами сена в сетках. Миг один мчалась собака сбоку. Выкатился на горке и поклонился им белый дом запустевшей почтовой станции в старых ветлах, с черным узеньким орлецом. За версту закашлял и заревел гудок: переходило дорогу стадо. Пришлось сбавить ходу и остановиться совсем. Шершавые коровенки, с провалинами у крестцов, словно одурели от хрипучего кашля гудка и сердитого клокотанья зверя и крутились, задрав хвосты. Пастушонок, в шапке стожком, щелкал кнутом и прыгал. Черные овцы тыкались мордочками в колеса и перебирали копытцами.

— Гони к чертям!

А тут отделился от кучи щебня старик пастух, в полушубке и продавленном котелке; уставился иконным ликом на Карасева и попросил на табак.

— Гони чертово стадо! — крикнул на него Карасев, задрожав щеками.

— Чертово-то без ног бегает, черта возит… — сердито сказал пастух и пронзительно засвистал в пальцы.

Выехали, — и только теперь Карасев заметил, как пусто в полях и на дороге и как тихо. И еще заметил, что уже не под синим небом едут они, что нет солнца и засвежело и засинело впереди, справа.

— Я совсем замерзаю… — кисло сказала Зойка. — Ничего интересного…

— Еще бы, ты в лоскутах каких-то… моды ваши. Стой, запасной вынуть!

Карасев поднял сиденье, но запасного плаща не оказалось. Он обругал шофера болваном и получше укутал Зойку.

— Теперь скоро.

— И почему без верха! Предпочитаю каретку…

— Это гоночная машина… портить фасон! Да и не думал, что тебе вздумается ехать.

— Не знаю уж, кому вздумалось! — сказала она капризно. — Ваши затеи все.

От синевы справа сильней наливало ветром, и по серой полосе было видно, что там идет дождь.

— При чем тут мои затеи! — ворчнул Карасев, чувствуя на лице первые брызги.

— Ах, оставьте!

У ней покраснели глаза и заслезились.

— Ходу!

Опять неслись по пустой дороге, словно чем дальше — меньше и меньше было людской жизни. Не было деревень или не видно их было в беге. Низиной пошла дорога, с кусточками по болотцам, чернеющими стенами лесов вдали, за пеленою дождя.

— Как бы не перехватил, черт… — забеспокоился Карасев, вспомнив по лесу о Провотархове. — Надо было телеграфировать! Да или нет? — загадал он Зойке.

— Ах, отстаньте… Ну да, да! Она знала эту его привычку.

Он успокоился и принялся мечтать, как сейчас, перекусив на заводе, махнет к генеральше и закрепится. Теперь-то и закрепляться. Верно говорил Бритый — конъюнктура! И профессора говорят, что конъюн-ктура. Пройдет год-другой, и кончится эта… конъюн-ктура. И уж не дождаться такой растряски. И задумался под напев мотора: по именьям да по лесам надо; стройка большая будет, как накорежили! Вытащил записную книжку и пометил.

— Что ты записываешь? — полюбопытствовала Зойка.

— А чтобы Зойке потеплей было… — наклонился он к ней и крикнул в ухо такое, что она сделала большие глаза и назвала бесстыжим.

— Ужо поговорим! — крикнул он в душивший его ветер, а ей послышалось: «В Рим!» — и она крикнула:

— Поедем в Рим?! да?!

— К черту на рога! — во весь дух крикнул он и хлопнул шофера по плечу: — Ходу! предельную!!

Шофер отмахнул затылком — весь ход! Теперь это был не ход, а свист и мельканье. Крутилось и мчалось все, а что — не видно. Острой сечкой било в лицо дождем. Сизое впереди было уже — вот, и дали пропали в мути. И только хотел Карасев крикнуть — ходу! — дрогнуло и осело под ним. Шофер взял в тормоза и уверенно свел до останова.

Лопнуло колесо под Карасевым.

Шофер молча вылез, молча достал из ящика инструменты и полез чиниться.

— Ужасно хочется есть… — сказала Зойка. — Должно быть, я промочила ноги.

Сильней и сильней сек дождь, и струйки стекали в ковш, напитывая войлочную подстилку. Уныло кричали кружившиеся в дожде грачи и галки.

— Ничего, с нами коньячок есть. На заводе согреемся.

Карасев представил себе пылающую печку. Можно и ночевать, а подумают там чего — черт с ними! — поласкал он глазами Зойку. Ветер упал, и теперь поливало настойчиво. Попадало за воротник, и пришлось поднять капюшон.

— Ой-ой-ой… — истерично засмеялась Зойка. — Ужасно ты похож на моржа!

— А ты на кого похожа!

Она топотала, кончик носа у ней покраснел, а подкраска смазалась и открыла пятнышки на щеках. Карасев хмуро взглянул на нее, и ее лицо теперь показалось самым обыкновенным, как у горничной Маши.

— Ну, скоро ты там?! — крикнул он распластавшемуся на серой грязи шоферу.

— Выдумали катать в какой-то калоше! Только мальчишкам ездить в ваших коробчонках…

— Эта «коробчонка» стоит восемнадцать тысяч! — обидчиво сказал Карасев. — Ее и сандуковская не накроет.

— О господи… Да у него салон, спать можно!

— Только о постелях и думаете…

— Ах, вот что!..

Она толкнула его и хотела сойти, но он ухватил ее и посадил силой.

— Нечего дуру строить… погляди на себя!

Она поглядела на лужи, в которых плясали серые пузыри, и закусила губы. А тут подошел мурластый странник с клеенчатой сумкой за плечами, пытливо пригляделся и попросил басом:

— Капните пятачишко, господа аристократы…

Карасев поглядел свирепо в прыщавое лицо в жирных космах, плюнул и обругал дармоедом.

— Еще потягаюсь, кто дармоедней… — сказал странник и тоже плюнул. — Мочиться вам сорок дней, сорок ночей!

Шофер уныло сказал — готово, прыгнул, и опять стал сечь дождь. Карасев злился: давно бы уже был у генеральши!

— Чего болтал тебе Сандуков?

Зойка вызывающе повела мокрыми глазами, с собравшейся к носу синевой карандашика, поджала тонкие губы и крикнула:

— Это еще что?!

— А вот знать желаю! Чего этот толсторожий тебе хрипел?

Она посмотрела на него, как на грязь. Летевшие спереди брызги сменились грязью, и в Карасева ляпнуло целым комом. Теперь хлестало со всех сторон, пороло дождем, лепило. Машина бешено заносилась в заворотах, выла и скрежетала. Они осели в ковше, уцепившись за петли. Мчало, не давая дышать и крикнуть.