Багровый лепесток и белый - Мишель Фейбер

стройщиками в Чепстоу-Виллас, за сколько продали Портобелло-Фарм, когда именно Кенсингтон-Гравел-Питс-Гейт переименовали в Hоттинг-Хилл-Гейт — и так далее.

— И вам будет интересно узнать, что на Хай-стрит есть бесплатная библиотека, которая открылась только в прошлом году. Много ли приходов могут похвастаться этим!

Конфетка выслушивает это со всем вниманием, на какое способна, но мозг ее кипит, ощущение нереальности владеет ею. Может быть, так оно и следует, когда в комнате горничная? Но, к недоумению Конфетки, и после ухода Розы Уильям остается корректным и лекции не прерывает:

— От овец до лавочников за два поколения!

Он делает эффектную паузу, и Конфетка, не зная, что сказать, улыбается. Что, если назвать его по имени — возвратит это его оттуда, где он прячется, — или обернется для нее бедой?

— Эти чемоданы в холле, — приступает она.

— Багаж Беатрисы Клив, — говорит он, наконец понижая голос до более интимного звучания.

— Значит, я заставляю ее ждать?

Нужно подавить дрожь, говоря о женщине, которую она явилась заменить, — женщине, в воображении Конфетки преобразившейся из пустого места в устрашающе компетентную надзирательницу, из тех, что сразу распознают обманы.

— Пусть ждет, — фыркает Уильям, обиженно глядя в потолок. — Она выбрала на редкость неудобное время для отказа работать у меня; так что ничего с нею не будет, если она подождет, пока ты допьешь чай.

Конфетка подносит чашку к губам, хотя чай такой горячий, что его нельзя пить.

Уильям встает с кресла и начинает расхаживать по гостиной, поглаживая карманы жилета.

— Беатриса расскажет все, что тебе нужно знать о моей дочери, — говорит он. — И, без сомнения, многое другое тоже. Если совсем заболтает, вставь словечко о поезде, это мой совет. Ей нужно успеть к поезду.

— А Агнес?

Уильям резко останавливается, руки перестают гладить жилет.

— Что Агнес? — прищуривает он глаза.

— Агнес… она заглянет к нам?

Вопрос кажется ей вполне разумным — разве у миссис Рэкхэм не может быть каких-то соображений по поводу воспитания собственной дочери? Однако Уильям поражен.

— К нам? — эхом откликается он.

— Ко мне, и Беатрисе и… Софи.

— Не думаю, — говорит он таким тоном, будто беседа неожиданно зашла в область сверхъестественного. — Нет.

Конфетка кивает, хотя ничего не поняла, и, торопясь, пьет обжигающий чай, заедая глотки кусочками печенья. Из печенья в ее руке выпадает изюминка и сразу исчезает в темных узорах ковра. Часы, до сих пор такие сдержанные, начинают громко тикать.

После некоторого раздумья Уильям откашливается и обращается к ней с приглушенной серьезностью.

— Есть кое-что, о чем, я надеялся, не будет нужды говорить. Я надеялся, что это будет очевидно, или Беатриса обязательно расскажет. Но в случае, если ни то…

В этот миг их уединенность прерывается появлением Летти, которая заглядывает в дверь, и, понимая несвоевременность этого, от почтительности вся извивается и дрожит, будто ее бьет нервный тик.

— В чем дело, Летти? — резко спрашивает Уильям, недобро взглянув на служанку.

— Пpoшy прощения, сэр. Стриг, сэр. Желает говорить с вами, сэр. Он что-то нашел в саду, сэр, что миссис Рэкхэм принадлежит…

— Господи, Летти! — рычит Уильям. — Стриг знает, что делать с этой проклятой птицей…

— Это другое, сэр, — съеживается Летти.

Уильям стискивает кулаки: кажется, вот-вот вытолкает служанку вон из комнаты. Но тут же сникает и с глубоким вздохом поворачивается к Конфетке.

— Прошу извинить меня, мисс Конфетт. И с этими словами исчезает.

Оставленная в окружении безделушек, Конфетка сидит, неподвижная, как ваза, напрягая слух, чтобы понять, что случилось. Она не смеет встать со стула и только по-собачьи наклоняет голову, чтобы не упустить слов, которые могут долететь до гостиной из коридора, источника суматохи.

— Что это такое, черт побери? — нетерпеливо требует ответа Уильям. Акустика помещения делает жестче его звучный баритон.

Ответа садовника не разобрать — ворчливый тенорок, не считающий возможным состязаться в громкости с криком вопрошающего.

— Что? Закопаны? — кричит Уильям. — И кто их закопал?

(Еще один приглушенный ответ, на этот раз дуэт голосов Стрига и Летти.)

— Привести Клару, — распоряжается Уильям. — Ах, вы посмотрите на этот пол!..

Проходит несколько минут, и к тарараму прибавляется голос Клары. Слова невнятны, но тон явно униженный. И дрожь в голосе все усиливается.

— Чистая страница? — переспрашивает Уильям. — В каком смысле «чистая страница»?

Ответ — каким бы он ни был — не производит впечатления на Уильяма, и он ругается. Наконец снова слышится голос Стрига, как раз когда Клара начинает плакать или чихать; или и то и другое.

— Нет, нет, нет, — стонет Уильям, раздраженно отметая предложение садовника. — Она же скоро потребует их обратно. Положите их куда-нибудь, пусть просохнут.

Опять слышится бормотание.

— Не знаю куда, лишь бы гостям на глаза не попались! Почему это я должен принимать все решения на свете?

И предоставив им заниматься этим делом, он решительной поступью, ощущаемой Конфеткой через доски пола, возвращается в гостиную.

«Неприятности, любовь моя?» — жаждет она спросить, когда он появляется в комнате, но Уильям так непохож на человека, чьи губы целовали ее живот, что она не осмеливается — только вопросительно поднимает на него глаза.

— Дневники Агнес… — Уильям качает головой, будто не в силах поверить собственным словам. — С дюжину, а то и больше… закопала в саду. Или заставила Клару закопать.

У него стекленеют глаза, когда он представляет себе картину — служанка в утреннем платье пыхтит, орудуя лопатой; яма; мокрая черная земля засыпает дневники в атласных переплетах.

— Можешь представить себе?

Конфетка сочувственно сводит брови, надеясь, что этого от нее ждут.

— Зачем ей это понадобилось?

Уильям падает в кресло, сидит, уставясь в колени.

— Сказала Кларе, что «покончила с прошлым»! «Начинает заново»! С «чистой страницы»!

Конфетка видит, как недоверчивость сменяется страдальческим выражением. Он опять качает головой, и на лбу у него ясно написано: найдется ли во всей Англии муж, которому приходится терпеть то, что терплю я?

Будь они сейчас на Прайэри-Клоуз, она бы обняла его и погладила по затылку; прижала бы к груди, напоминая, что бывают женщины, которые делают только то, что нужно мужчине, все, что мужчине нужно, и ничего более. Но здесь, в гостиной Рэкхэмов с громко тикающими часами, цветочными гравюрами в рамах, вышитыми салфеточками и персидским ковром, в котором затерялась изюминка…