Идеальный вариант - Лариса Райт

– Лучшее – враг хорошего.

– Это штамп.

– Это правда жизни.

Но папа не соглашался. И Нина, ошибившись один раз, признавала за отцом безоговорочную правоту во всем. Он был идеалом, а другие до него не дотягивали. Папа был заботливым: поил малиной, если поднималась температура, и записывал к парикмахеру, когда наступало время обновить прическу. Он заплетал косы Ларочке и никогда не забывал позвонить с работы и спросить, каких продуктов купить. Нина едва поскальзывалась, а папа уже стелил соломку там, куда она могла бы упасть, оступившись.

– Что-то спина побаливает. Пойду прилягу, – сказала как-то.

– Не ложись! Сейчас сядем в машину и поедем к врачу! – тут же гремел ключами от автомобиля папа.

– В выходные пойдем Ларочке сапожки покупать. Ножка выросла, – говорила дочь.

Уже к четвергу у девочки стояли три пары новенькой обуви, купленной обожаемым дедом.

– Ты что-то устала, Нинуля, синячки под глазами, – замечал он, пристально рассматривая уже не юное лицо дочери.

– Работы много.

И на следующий день перед ней лежала путевка в санаторий.

– Езжай отдохни, на работе договорюсь.

Из санатория она вернулась отдохнувшая, счастливая и беременная. Имя отца ребенка назвать отказалась, объяснив тем, что тот женат:

– Зачем человеку проблемы?

– Аборт! – настаивала мама. – Тебе проблемы тоже ни к чему!

– Ни за что! – отрезала Нина.

– Кому нужна будешь с двумя детьми?! Ведь тридцать уже. Не девочка. О себе подумай. Ну, скажи ты ей! – Мама, как обычно, взывала к папиному благоразумию.

Но королевишна хотела оставить ребенка. А потому ласковый взгляд и, как всегда, уверенное:

– Прорвемся, малыш!

И на душе сразу стало легко, радостно и спокойно. Папа поможет, решит, сделает. Жизнь как-нибудь наладится.

Наладилась очень даже неплохо. Ларочка пошла в детский сад. Нина с мамой воспитывали малыша, названного в честь деда Максимом. А старший обеспечивал семью.

Был разгар перестройки. Как и многие еще не старые партийные функционеры, отец не упустил шанса по-настоящему разбогатеть. Из директора предприятия превратился во владельца и объявил, что «теперь спокоен за будущее дочери и внуков». Рано радовался. Решил, что новые времена – новые нравы. Думал, что эпоха, в которую тебя в одну минуту могли оставить и без должности, и без средств к существованию, и без доброго имени, осталась в далеком прошлом. Ошибался. А потому не сумел пережить очередной попытки рейдерского захвата своего детища. Не справился, потому что подвело расшатанное нервной работой здоровье.

– Обширный инфаркт, – объявил Нине врач. – Готовьтесь.

– К чему?

– К худшему.

Она сидела в реанимационной палате, держала уходящего отца за руку и думала о том, как жить дальше. Ресницы уже мертвенно бледного человека дрогнули, с губ слетело сипение:

– Прорвемся, малыш!

Папы не стало. Как и куда теперь дочь будет прорываться, оставалось загадкой. Предприятие, на котором числилась заместителем, отобрали и с занимаемой должности, ясное дело, попросили. Хорошо, что выделили деньги на похороны, а также единовременное пособие жене и дочери бывшего владельца.

– Приличные люди, – говорила мама.

– Приличней не бывает, – соглашалась дочь, глотая злые слезы обиды.

За широкой, могучей спиной отца не научилась размахивать кулаками. Не умела драться, не могла за себя постоять. Деньги в тумбочке таяли не по дням, а по часам, но выхода из положения так и не намечалось. Заместителем руководителя она только числилась. Все говорила, что надо бы входить в курс дела, учиться управлять заводом и людьми. Но то Максимка заболевал, то Ларочка, то необходимо пройти очередной курс омолаживающих процедур (и не в Москве, а непременно в Баден-Бадене), то на горизонте появлялся новый поклонник и приглашал прошвырнуться в Ниццу или в Монако (на меньшее теперь не соглашалась – папа не советовал (он же не знал, что те, кто предлагает прошвырнуться куда-либо, этим в своих предложениях и ограничиваются, и от географии подобных предложений не зависит ровным счетом ничего).

В общем, дел хватало. Не было только одного – настоящего, – того, которое позволило бы спать спокойно, а не проводить ночи, упершись взглядом в потолок (лепнина итальянская, цоколь французский) и размышляя о том, чем она будет кормить детей. Нина провела две недели без сна, а потом провалилась в забытье. И там, в сладкой, легкой неге, увидела живого, сильного, улыбающегося папу, который приветливо махал рукой и почти кричал обычное «прорвемся». На следующий день ее пригласили к нотариусу, от которого она вышла с доверенностью на распоряжение банковской ячейкой отца.

Там обнаружились деньги. Много. Которых с лихвой должно было хватить на решение проблем. У Нины в голове тут же закрутились планы на летний отдых детей, больницу и восстановительный санаторий для мамы, а также на хорошего адвоката, который мог бы дать бой захватчикам предприятия. Но как возникли, так же и испарились. Отдохнуть и восстановить силы можно было и на даче, а адвокат (даже самый лучший) рисковал дело проиграть. При всей своей легкости и привычке прятаться от жизненных невзгод за спиной отца девушка была отнюдь не глупа. Она не хотела больше ни бессонных ночей, ни тяжелых мыслей, которых теперь и так хватало. Слишком большой, невосполнимой стала постигшая ее утрата. Папа был всем: и отцом, и другом, и защитником, и той опорой, без которой страшно пошевелиться. Боялась и теперь, а потому решила быть осторожной и, рассудив: «Береженого бог бережет», раскидала деньги по банкам, собираясь существовать и растить детей на положенные проценты, что обещали быть вполне приличными.

Так бы оно все и случилось… В Америке, или в Англии, или в Германии. А в России грянул кризис девяносто восьмого года, и Нина в одно мгновение осталась ни с чем. Все было бы не так печально, если бы после номинального увольнения с предприятия она бы устроилась хотя бы на какую-то работу. Но нужды не было и, справедливо рассудив, что детям нужна мать, девушка осталась при них. Водила в кружки и секции, работала в школьных родительских комитетах и буквально растворилась в Ларочке и Максимке, совершенно забыв о себе. Какие-то мужчины появлялись на горизонте, но, мелькнув яркой (или не очень) вспышкой, снова исчезали. И не потому, что Нина решила больше никогда и ни с кем. Просто планка была слишком высока. Ни один не дотягивал до идеала в лице отца. Все норовили отнестись к ней как к земной женщине, и никто не хотел видеть королевишну. Хотя выглядела она очень неплохо: была еще достаточно свежей, ухоженной и подтянутой. Волосы сияли ярким каштановым оттенком, а в глазах плясали веселые искорки. Такие, какие вполне могут появляться в глазах беззаботных принцесс.

Но теперь принцесса грозила превратиться в нищенку. От капиталов остались жалкие крохи. А в общем ничего не осталось. Весь капитал – двое детей да мама, которая в последнее время не вылезала из болячек. Переезжала из одной больницы в другую, только и сообщая дочери: