Молитва об Оуэне Мини - Джон Ирвинг

Он отправился назад, в Форт Уачука, незадолго до Нового года. Хестер где-то пропадала, так что я встретил Новый год один — бабушка сказала, что она уже слишком стара, чтобы провести ночь без сна. Я не то чтобы напился вдрызг, но немножко-таки перебрал. То, что Хестер портит наш розовый сад, определенно стало семейным ритуалом; ее отсутствие, как и отсутствие Оуэна, показалось мне зловещим предзнаменованием.

Во Вьетнаме находилось больше 385000 американцев, и почти 7000 американцев там уже погибли. Мне казалось, что вполне уместно за них выпить.

Когда Хестер вернулась оттуда, ГДЕ ТЕПЛО И СОЛНЕЧНО, я удержался от замечаний по поводу отсутствия у нее загара. Акций протеста и демонстраций происходило все больше; когда Хестер уезжала, чтобы принять в них участие, она никогда не звала меня с собой. Однако в нашу квартиру на ночь она никого не приглашала; когда мы говорили об Оуэне, мы говорили о том, как сильно его любим.

— Слушай, а в перерывах между любовью к нему и мыслишками обо мне ты хоть с кем-нибудь трахаешься? — поинтересовалась она как-то.

— Я всегда могу присоединиться к «Движению за мир», — заметил я ей. — Знаешь, я ведь просто могу сделать вид, что немного встревожен — возмущение тоже сойдет, — и продолжать всем твердить, что я «против войны». Гражданская скорбь — вот верный способ! Я очень здорово смогу изобразить гражданскую скорбь — ведь я «против войны», — ну, а что дальше, ты и сама знаешь: тут уж меня точно какая-нибудь в постель затащит!

Хестер даже не улыбнулась.

— Я где-то уже это слышала, — только и сказала она.

Я написал Оуэну, что выбрал Томаса Гарди для своей магистерской диссертации; думаю, вряд ли он удивился. Еще я сказал, что очень долго размышлял над его советом — насчет того, что я должен набраться храбрости и решить, что буду делать, когда потеряю право на отсрочку. Я пытался определить, какого рода решение мне следует принять, но, честно говоря, не видел сколько-нибудь приемлемого варианта. А еще меня озадачивало, какая уж такая ХРАБРОСТЬ может от меня потребоваться. Если только исключить решение отправиться во Вьетнам, то все другие доступные решения, по моим понятиям, вряд ли могли потребовать какой-то особой отваги.

«Ты все время говоришь, что во мне нет никакой веры, — написал я Оуэну. — Ну так разве ты не понимаешь — отчасти как раз из-за этого я такой нерешительный. Я все время чего-то выжидаю; я не верю, что мое решение — каким бы оно ни было — может иметь вообще хоть какое-то значение. Ты знаешь стихотворение Гарди «Случайность»? Наверняка знаешь. Помнишь, там есть такие строчки: «…Но нет, не так надежды сражены, / И отцветает радости цветок, — / То Случай шлет дождя и солнца дни, / То мечет Время счастье, как игрок… / Слепые судьи, вдоль моих дорог / Так сеять грусть и радости вольны»[38]. Ты ведь понимаешь, о чем оно: ты веришь в Бога, но я-то верю в Случай — в совпадение, в удачу. Вот это я и хочу тебе сказать. Понимаешь? Что проку принимать это самое решение, о котором ты толкуешь? Что проку в храбрости — когда все, что должно произойти, может перевернуться в любую секунду?»

Оуэн Мини написал мне в ответ на это: «НЕ БУДЬ ТАКИМ СКЕПТИКОМ — ДАЛЕКО НЕ ВСЕ «МОЖЕТ ПЕРЕВЕРНУТЬСЯ В ЛЮБУЮ СЕКУНДУ». ПО-ТВОЕМУ, В ПРИНЯТОМ РЕШЕНИИ НЕТ ПРОКУ? ТОГДА ПОЗВОЛЬ МНЕ РАССКАЗАТЬ ТЕБЕ КОЕ-ЧТО О ТРУПАХ. СКАЖЕМ, ТЕБЕ ПОВЕЗЛО, — СКАЖЕМ, ТЕБЕ НЕ ПРИШЛОСЬ ЕХАТЬ ВО ВЬЕТНАМ И НЕ ПРИШЛОСЬ ДЕЛАТЬ РАБОТУ ХУЖЕ ТОЙ, ЧТО ДОСТАЛАСЬ МНЕ. В ТАКОМ СЛУЧАЕ ТЕБЕ ПРЕДСТОИТ ОБЪЯСНЯТЬ, КАК ПОГРУЗИТЬ ТЕЛО В САМОЛЕТ И КАК ЕГО ПОТОМ ОТТУДА ВЫГРУЗИТЬ — ЧТОБЫ ЕГО НЕ ПОВЕРНУЛИ ТАК, ЧТО ГОЛОВА ОКАЖЕТСЯ НИЖЕ НОГ. НЕХОРОШО БУДЕТ, ЕСЛИ ИЗ ЩЕЛЕЙ ПОТЕЧЕТ — ВЕДЬ В ЯЩИКЕ ВПОЛНЕ МОГУТ ОКАЗАТЬСЯ ЩЕЛИ.

ДАЛЬШЕ — МЕСТНЫЙ РАСПОРЯДИТЕЛЬ ПОХОРОН. ВОЗМОЖНО, ОН НИКОГДА НЕ ЗНАЛ ПОКОЙНОГО. ДАЖЕ ЕСЛИ ПРЕДПОЛОЖИТЬ, ЧТО В ЯЩИКЕ ВЕСЬ ТРУП, ЦЕЛЫЙ, — ЧТО ОН НЕ ОБГОРЕЛ, И ЧТО У НЕГО НА МЕСТЕ НОС И ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ, — НИ ТЫ, НИ ЭТОТ ТИП НЕ ЗНАЕТЕ, КАК ЭТО ТЕЛО ВЫГЛЯДЕЛО РАНЬШЕ. ШТАБНЫЕ ПОХОРОННЫЕ КОМАНДЫ ВО ВЬЕТНАМЕ НЕ ОЧЕНЬ-ТО ЗАБОТЯТСЯ О ВНЕШНЕМ СХОДСТВЕ. ОТКУДА ТЫ ЗНАЕШЬ, ПОВЕРЯТ ЛИ РОДНЫЕ, ЧТО ЭТО ВООБЩЕ ОН? ЕСЛИ ТЫ ГОВОРИШЬ РОДНЫМ, ЧТО ТЕЛО «НЕ ПРИГОДНО ДЛЯ ПОКАЗА», ТО КАКОВО ИМ — ВООБРАЖАТЬ СЕБЕ, ЧТО ЗА ЖУТЬ ТАМ, ПОД КРЫШКОЙ? А СКАЖЕШЬ: «НЕТ, ВАМ НЕ СТОИТ СМОТРЕТЬ НА ТЕЛО», КАК ТУТ ЖЕ ПОЧУВСТВУЕШЬ, ЧТО НАДО ДОБАВИТЬ: «НУ, В ОБЩЕМ, НА САМОМ ДЕЛЕ ЭТО НЕ ТАК УЖ СТРАШНО…» И ЕСЛИ ТЫ ВСЕ ЖЕ РАЗРЕШАЕШЬ ИМ ПОСМОТРЕТЬ, ТО ПРИСУТСТВОВАТЬ ПРИ ЭТОМ ТЕБЕ УЖ ТОЧНО НЕ СТОИТ. ТАК ЧТО ЭТО ТЯЖЕЛОЕ РЕШЕНИЕ. ВОТ И ТЕБЕ ТОЖЕ ПРЕДСТОИТ ТЯЖЕЛОЕ РЕШЕНИЕ — НО НЕ НАСТОЛЬКО ТЯЖЕЛОЕ, И ТЕБЕ ЛУЧШЕ ПРИНЯТЬ ЕГО ПОСКОРЕЕ».

Весной 1967-го, когда я получил из грейвсендского призывного пункта повестку на допризывную медкомиссию, я все еще не очень понимал, о каком решении говорил Оуэн Мини. «Ты бы лучше позвонил ему, — посоветовала мне Хестер. Мы перечитывали извещение снова и снова. — Лучше выясни, что он имеет в виду, — да поторопись», — сказала она.

— НЕ БОЙСЯ, — ответил он мне. — НЕ НАДО ВООБЩЕ ЯВЛЯТЬСЯ НА МЕДОСМОТР — НЕ НАДО ВООБЩЕ НИЧЕГО ДЕЛАТЬ. У ТЕБЯ ЕСТЬ ЕЩЕ НЕМНОГО ВРЕМЕНИ. Я ВОЗЬМУ ОТПУСК. Я ПРИЕДУ, КАК ТОЛЬКО СМОГУ. ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО ТЕБЕ НАДО СДЕЛАТЬ, — ЭТО РЕШИТЬ, ЧЕГО ТЫ ХОЧЕШЬ. ТЫ ХОЧЕШЬ ПОПАСТЬ ВО ВЬЕТНАМ?

— Нет, — ответил я.

— ТЫ ХОЧЕШЬ ПРОВЕСТИ ОСТАТОК ЖИЗНИ В КАНАДЕ — И ВСЕ ВРЕМЯ ДУМАТЬ О ТОМ, ЧТО СДЕЛАЛА С ТОБОЙ ТВОЯ РОДИНА?

— Ну нет, ты так говоришь об этом, что, пожалуй, нет, не хочу, — сказал я.

— НУ И ЛАДНО. Я СКОРО ПРИЕДУ — НЕ БОЙСЯ. НУЖНО ТОЛЬКО НАБРАТЬСЯ НЕМНОГО ХРАБРОСТИ, — сказал Оуэн Мини.

— Храбрости для чего? — удивилась Хестер.

В одно из воскресений мая он позвонил мне из своей мастерской. Американские самолеты только что разбомбили электростанцию в Ханое, а Хестер как раз вернулась с грандиозного антивоенного митинга в Нью-Йорке.

— А что ты делаешь в мастерской? — спросил я его. Он ответил, что помогал отцу, который не успевал справиться с несколькими очень важными заказами. Почему бы нам, мол, не встретиться прямо там?

— А может, лучше встретимся где-нибудь, где поуютнее — где можно выпить пива? — спросил я.

— У МЕНЯ ЗДЕСЬ ПОЛНО ПИВА, — сказал он.

Мне показалось это странным — встречаться с ним в мастерской в воскресенье. Кроме него, в этом жутком помещении больше никого не оказалось. На нем был поразительно чистый фартук, а на шее болтались защитные очки. В мастерской стоял какой-то незнакомый запах — Оуэн только что открыл для меня пиво и сам прихлебывал из своей бутылки. Может быть, это пахло пивом.

— НЕ БОЙСЯ, — сказал Оуэн.

— Да я вообще-то не боюсь, — заметил я. — Просто я не знаю, что надо делать.

— Я ЗНАЮ, Я ЗНАЮ, — заверил он, положив руку мне на плечо.

Алмазный диск выглядел как-то необычно.

— Это что, новая пила? — спросил я.

— НОВОЕ ТОЛЬКО ПОЛОТНО, — ответил он. — ТОЛЬКО САМ АЛМАЗНЫЙ ДИСК