Молитва об Оуэне Мини - Джон Ирвинг

Иногда после ужина мы устраивались на диване в гостиной и слушали музыку, а иногда Хестер сама что-нибудь пела нам с Оуэном. Но сейчас на диван не тянуло — после того как Хестер подобрала бродячую даремскую собаку, псина в благодарность заселила диван в гостиной множеством блох. Такой жизнью, казалось нам с Хестер, Оуэн не слишком дорожил.

— Я НЕ ХОЧУ СТАТЬ ГЕРОЕМ, — объяснял Оуэн Мини. — НО ДЕЛО НЕ В ТОМ, ХОЧУ Я ИЛИ НЕ ХОЧУ, — ДЕЛО В ТОМ, ЧТО Я СТАНУ ГЕРОЕМ. Я ТОЧНО ЗНАЮ, МНЕ НАЗНАЧЕНО ИМ БЫТЬ.

— Да откуда ты знаешь? — допытывался я.

— ДЕЛО НЕ В ТОМ, ХОЧУ Я ЕХАТЬ ВО ВЬЕТНАМ ИЛИ НЕ ХОЧУ, — МНЕ ПРИДЕТСЯ ТУДА ЕХАТЬ. ЭТО МЕСТО, ГДЕ Я СТАНУ ГЕРОЕМ. Я ДОЛЖЕН ТАМ БЫТЬ, — сказал он.

— Расскажи ему, откуда ты это «знаешь», мудила! — заорала на него Хестер.

— А ОТКУДА ЗНАЕШЬ ТАКИЕ ВЕЩИ, КАК СВОЙ ДОЛГ, СВОЮ СУДЬБУ, СВОЮ УЧАСТЬ? — ответил он. — ОТКУДА ЗНАЕШЬ, ЧТО ХОЧЕТ ОТ ТЕБЯ БОГ?

— Бог хочет, чтобы ты поехал во Вьетнам? — недоуменно спросил я.

Хестер выбежала из кухни, заперлась в ванной и открыла воду, выкрикнув:

— Я больше не слушаю всю эту бредятину, Оуэн, — хватит с меня, я тебе уже говорила!

Оуэн встал из-за кухонного стола, чтобы уменьшить огонь под сковородкой с томатным соусом, и тут мы услышали, что Хестер в ванной рвет.

— Это все тот сон, да? — спросил я его. Он вдумчиво и со знанием дела помешивал соус. — Тебе пастор Меррил говорит, что Бог хочет, чтобы ты ехал во Вьетнам? — спросил я его. — Или тебе это отец Финдли говорит?

— ОНИ ГОВОРЯТ, ЧТО ЭТО ПРОСТО СОН, — промолвил Оуэн Мини.

— Так ведь и я тебе то же самое говорю — я даже не знаю, что это такое, и все равно говорю, что это просто сон, — сказал я.

— НО В ТЕБЕ НЕТ ВЕРЫ, — заметил он. — В ЭТОМ ВСЯ ТВОЯ БЕДА.

Хестер в ванной издавала звуки, напоминающие о наших новогодних вечерах; томатный соус начал потихоньку булькать.

Оуэн Мини иногда делался как-то по-особенному спокойным, что мне всегда не нравилось. Если на него находило такое, когда мы отрабатывали «бросок», я побаивался к нему притрагиваться — после того как я передавал ему мяч, мне становилось как-то не по себе; и когда я должен был взять его на руки, чтобы подбросить, мне всегда казалось, что я держу не совсем человеческое по своей природе существо, или не до конца реальное. Я бы не удивился, если бы он когда-нибудь извернулся в воздухе или у меня в руках и укусил меня или, после того как я подброшу его, взял да и улетел.

— Это просто сон, — повторил я.

— ЭТО НЕ ТВОЙ СОН, — сказал Оуэн Мини.

— Да что ты все ходишь вокруг да около! Хватит мне мозги пудрить! — не выдержал я.

— Я НЕ ПУДРЮ ТЕБЕ МОЗГИ, — возразил он. — РАЗВЕ Я СТАЛ БЫ ПРОСИТЬ НАЗНАЧЕНИЯ В БОЕВУЮ ЧАСТЬ, ЕСЛИ БЫ ПУДРИЛ ТЕБЕ МОЗГИ?

Я начал снова:

— В этом сне ты герой?

— Я СПАСАЮ ДЕТЕЙ, — ответил Оуэн Мини. — ТАМ МНОГО ДЕТЕЙ, И Я ИХ СПАСАЮ.

— Детей? — удивился я.

— В МОЕМ СНЕ, — сказал он, — ЭТО НЕ СОЛДАТЫ, ЭТО ДЕТИ.

— Вьетнамские дети? — уточнил я.

— ВОТ ПОТОМУ-ТО Я И ЗНАЮ, ГДЕ НАХОЖУСЬ, — ЭТО СОВЕРШЕННО ТОЧНО ВЬЕТНАМСКИЕ ДЕТИ, И Я ИХ СПАСАЮ, — сказал он и добавил: — Я БЫ НЕ СТАЛ ВО ВСЕ ЭТО ВВЯЗЫВАТЬСЯ, ЕСЛИ БЫ МНЕ НАДО БЫЛО СПАСАТЬ СОЛДАТ!

— Оуэн, это же такое ребячество! — уговаривал его я. — Нельзя же верить, будто все, что тебе взбредает в голову, обязательно должно что-то означать! Нельзя же из-за какого-то сна втемяшить себя, будто «знаешь», что тебе «должно» сделать!

— ВЕРА — ЭТО НЕ СОВСЕМ ТО, О ЧЕМ ТЫ ГОВОРИШЬ, — заметил он, не отворачиваясь от соуса. — Я ВЕРЮ НЕ ВСЕМУ, ЧТО ВЗБРЕДАЕТ МНЕ В ГОЛОВУ, — ВЕРА НЕСКОЛЬКО БОЛЕЕ ИЗБИРАТЕЛЬНА

Некоторые сны, думаю я, тоже ИЗБИРАТЕЛЬНЫ. Оуэн зажег огонь под большой кастрюлей с водой для макарон, как будто сухое иканье, издаваемое в ванной Хестер, указывало ему на то, что к ней скоро вернется аппетит. Затем он ушел в спальню Хестер и принес свой дневник. Он не стал мне его показывать; он просто нашел там, что искал, прочитал мне. Я не знал тогда, что слушаю уже отредактированный вариант. Слово «сон» в его повествовании не упоминалось ни разу, как если бы Оуэн описывал не сон, а что-то такое, что видел гораздо увереннее и отчетливее, чем то, что является во сне, — как если бы он описывал последовательность событий, которым был свидетелем. В то же время он повествовал об этом с некой отстраненностью, как будто наблюдал за всем происходящим через окно; и весь тон написанного нисколько не походил на привычный жесткий и напористый стиль Голоса. Скорее эта определенность и уверенность напоминала простой и безыскусный закадровый текст к документальному фильму — такова не ведающая сомнений интонация Библии.

«Я НИКОГДА НЕ СЛЫШУ САМОГО ВЗРЫВА. ЧТО Я СЛЫШУ, ТАК ЭТО ПОСЛЕДСТВИЯ ВЗРЫВА: В УШАХ У МЕНЯ ЗВЕНИТ, И ЕЩЕ РАЗДАЮТСЯ КАКИЕ-ТО ТОНКИЕ ХЛОПАЮЩИЕ И ЧИХАЮЩИЕ ЗВУКИ, ВРОДЕ ТЕХ, ЧТО БЫВАЮТ, КОГДА ГЛУШИШЬ ГОРЯЧИЙ ДВИГАТЕЛЬ. СВЕРХУ ПАДАЮТ ОБЛОМКИ НЕБА, И КУСОЧКИ ЧЕГО-ТО БЕЛОГО — МОЖЕТ, БУМАГИ, А МОЖЕТ, ШТУКАТУРКИ — КРУЖАТСЯ И ОПУСКАЮТСЯ, СЛОВНО СНЕГ. ЕЩЕ В ВОЗДУХЕ СВЕРКАЮТ КАКИЕ-ТО СЕРЕБРИСТЫЕ БЛЕСТКИ, — МОЖЕТ БЫТЬ, ЭТО ОСКОЛКИ СТЕКЛА СТОИТ ДЫМ, И ПАХНЕТ ГОРЕЛЫМ; ПЛАМЕНИ НЕ ВИДНО, НО ВСЕ КРУГОМ ТЛЕЕТ.

МЫ ВСЕ ЛЕЖИМ НА ПОЛУ. Я ЗНАЮ, ЧТО С ДЕТЬМИ ВСЕ В ПОРЯДКЕ, ПОТОМУ ЧТО ОДИН ЗА ДРУГИМ ОНИ ПОДНИМАЮТСЯ С ПОЛА. ВЗРЫВ, НАВЕРНОЕ, БЫЛ ОЧЕНЬ ГРОМКИЙ, ПОТОМУ ЧТО НЕКОТОРЫЕ ДЕТИ ДО СИХ ПОР ДЕРЖАТСЯ ЗА УШИ; КОЕ У КОГО ИЗ УШЕЙ ТЕЧЕТ КРОВЬ. ДЕТИ ГОВОРЯТ НЕ ПО-АНГЛИЙСКИ, НО ИХ ГОЛОСА — ЭТО ПЕРВЫЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ЗВУКИ ПОСЛЕ ВЗРЫВА. ТЕ ДЕТИ, ЧТО ПОМЛАДШЕ, ПЛАЧУТ, НО СТАРШИЕ ИЗО ВСЕХ СИЛ СТАРАЮТСЯ ИХ УСПОКОИТЬ — ОНИ БОЛТАЮТ БЕЗ УМОЛКУ, ЛЕПЕЧУТ ЧТО-ТО НЕПОНЯТНОЕ, НО ВСЕ ЭТО ЗВУЧИТ КАК-ТО ОБНАДЕЖИВАЮЩЕ.

ПО ТОМУ, КАК ОНИ НА МЕНЯ СМОТРЯТ, Я ЗНАЮ, ВО-ПЕРВЫХ, ЧТО Я СПАС ИХ — НО НЕ ЗНАЮ КАК, А ВО-ВТОРЫХ, Я ЗНАЮ, ЧТО ИМ СТРАШНО ЗА МЕНЯ. НО Я НЕ ВИЖУ СЕБЯ — Я НЕ МОГУ ПОНЯТЬ, ЧТО У МЕНЯ НЕ В ПОРЯДКЕ. ЛИЦА ДЕТЕЙ ГОВОРЯТ МНЕ, ЧТО ЧТО-ТО СО МНОЙ НЕ ТАК.

ВДРУГ ПОЯВЛЯЮТСЯ МОНАХИНИ; ПИНГВИНИХИ ПРИСТАЛЬНО СМОТРЯТ НА МЕНЯ, ПОТОМ ОДНА ИЗ НИХ СКЛОНЯЕТСЯ НАДО МНОЙ. Я НЕ СЛЫШУ, ЧТО ГОВОРЮ ЕЙ, НО ОНА, КАЖЕТСЯ, МЕНЯ ПОНИМАЕТ, — ВОЗМОЖНО, ОНА ЗНАЕТ АНГЛИЙСКИЙ. НО ТОЛЬКО КОГДА ОНА ОБХВАТЫВАЕТ МЕНЯ РУКАМИ, Я ВИЖУ КРОВЬ — ПЛАТОК МОНАХИНИ ВЕСЬ В КРОВИ. ПОКА Я СМОТРЮ НА МОНАХИНЮ, КРОВЬ ПРОДОЛЖАЕТ ЗАЛИВАТЬ ЕЙ ПЛАТОК — КРОВЬ БРЫЗЖЕТ И НА ЛИЦО, НО МОНАХИНЮ ЭТО НЕ ПУГАЕТ. ГЛАЗА ДЕТЕЙ, ЧТО СМОТРЯТ НА МЕНЯ СВЕРХУ ВНИЗ, ПОЛНЫ СТРАХА; НО МОНАХИНЯ, КОТОРАЯ МЕНЯ ПОДДЕРЖИВАЕТ, ОБХВАТИВ РУКАМИ, ОСТАЕТСЯ СОВЕРШЕННО НЕВОЗМУТИМОЙ.

КОНЕЧНО, ЭТО МОЯ КРОВЬ — МОНАХИНЯ ВСЯ ЗАЛИТА МОЕЙ КРОВЬЮ, НО ОНА ОЧЕНЬ СПОКОЙНА. КОГДА Я ВИЖУ, ЧТО ОНА СОБИРАЕТСЯ МЕНЯ ПЕРЕКРЕСТИТЬ, Я ТЯНУСЬ К НЕЙ И ПЫТАЮСЬ ОСТАНОВИТЬ ЕЕ. НО Я НЕ МОГУ ЭТОГО СДЕЛАТЬ, КАК ЕСЛИ БЫ У МЕНЯ НЕ БЫЛО РУК А МОНАХИНЯ ТОЛЬКО УЛЫБАЕТСЯ МНЕ. И ТОЛЬКО ОНА УСПЕВАЕТ МЕНЯ ПЕРЕКРЕСТИТЬ, КАК Я ТУТ ЖЕ ПОКИДАЮ ИХ ВСЕХ — ПРОСТО ПОКИДАЮ, И ВСЕ. ОНИ ОСТАЮТСЯ НА ТЕХ ЖЕ МЕСТАХ, ЧТО И РАНЬШЕ, И ПРОДОЛЖАЮТ СМОТРЕТЬ НА МЕНЯ СВЕРХУ ВНИЗ; НО НА САМОМ ДЕЛЕ МЕНЯ ТАМ НЕТ. Я ТОЖЕ СМОТРЮ НА СЕБЯ СВЕРХУ ВНИЗ. Я ПОХОЖ НА ТОГО МЛАДЕНЦА ХРИСТА — ПОМНИШЬ ДУРАЦКИЕ ПЕЛЕНКИ? ВОТ ТО ЖЕ САМОЕ Я ВИЖУ, КОГДА ПОКИДАЮ СЕБЯ.