См. статью "Любовь" - Давид Гроссман

Затем она вернулась и торжественно попрощалась с Отто, которому не пришлось ничего объяснять — он с самого начала все понял.

Отто: Она вышла и устроила самой себе смотрины — продефилировала мимо всех клеток, стоявших вдоль Тропинки вечной юности. Животные глядели на нее с простодушным недоумением, а я только молил Бога, чтобы они не вздумали смеяться над ней, но на них-то как раз можно было положиться — более, чем на многих прочих, которых не хочу называть по имени. И выражение их глаз говорило о том, что они догадываются, что тут происходит. Ах, Паула, Паула, милая моя сестренка… Ходишь ты, словно лебедушка…

Фрид: Ну, и только я, как последний остолоп, ничего не понял. Открыл ей дверь и совершенно растерялся, взирая на этот карнавал, на непонятно откуда взявшиеся роскошные убранства. А запахи, чего стоили запахи!.. Можно было грохнуться в обморок от всей этой парфюмерии!

Вассерман выдвигает тут вполне оправданное предположение, что в эти минуты наш доктор испытывал даже некоторое сострадание к несчастной нелепо разодетой женщине, поскольку, несмотря на все ухищрения моды и косметики, она все-таки не выглядела чересчур красивой и привлекательной: годы сделали свое, руки ее огрубели, потрескались и сморщились, ноги отяжелели, и только глаза лучились прежней голубизной. Фрид смущенно и несколько криво улыбнулся, поскольку ничего не понял — а может, не смел уже и надеяться, что его тайная неразделенная любовь встретит наконец взаимность. Что привычному одиночеству приходит конец.

Вассерман:

— Поскольку завещано и наказано нам совершать благодарственную молитву и в связи с долгой разлукой, и со всякими бедствиями и разочарованиями, к которым, в сущности, мы уже притерпелись, и горькими поражениями, с которыми уже смирились, — ведь известно, что даже пес привыкает к клещам у себя на спине…

Паула не дала Фриду времени очнуться от потрясения, поднялась на цыпочки и попыталась запечатлеть на его устах жаркий поцелуй. Но испуганные его растрескавшиеся губы, познавшие обиду продолжительной засухи, дернулись в сторону, и врач почувствовал лишь ее тонкую трепещущую улыбку в складках своей морщинистой шеи, словно каплю живой воды, задержавшуюся на каменистом склоне горы. Однако тотчас вслед за этим они без лишних слов упали друг другу в объятья со страстью, так долго и мучительно сдерживаемой.

Вассерман:

— Пожилой доктор обнаружил с сердечным восторгом — и позволь мне сказать тебе, герр Найгель, что только в инцидентах, подобных сему, допустимо нам воспользоваться выражением «сердечный восторг», — что все великое собрание чувств, и даже, с твоего разрешения, вожделений, и взволнованность крови хранились все те долгие годы одиночества вдали от попрания временем, и после этого, ну, сам понимаешь, что лежали двое, будто силой притиснутые друг к другу, левая его рука под ее головой, а правая обнимает, лежали, не дай Бог, полумертвые из-за всей той кипящей буйности, которая почти не искоренила своего начала из их существования.

Паула: И тогда я, дура, раскрыла рот и, конечно, должна была рассказать ему про эти свинства, которые объявили по радио, и Фрид вначале абсолютно не понял, что это я вдруг в такую волнующую минуту говорю о каких-то гадостях, что за связь, он ведь вообще никогда не думал о себе как о еврее, а обо мне как о польке, всегда говорил «я поляк Фридова вероисповедания» (так он любил выражаться), но, когда догадался наконец, почему я говорю об этом — о!.. Езус Мария! — сделался белым, как вот эта стенка, и я, дура такая, вообразила, что это из-за их свинства он так переживает, но потом поняла, что он оскорблен до глубины души, потому что решил, будто не из-за любви (см. статью любовь) я пришла к нему, а, как говорится, по политическим мотивам, да. Фридчик мой постоянно злился и обижался из-за того, что все понимал неправильно, шиворот-навыворот, и я, ну конечно, тоже ужасно обиделась, ведь так, мне кажется, не ведут себя с дамой, и уже встала и вообще хотела уйти оттуда раз и навсегда, но тогда…

Фрид: …но тогда, ну, я увидел вдруг кровавое пятно на простыне, и понятное дело… Ладно, я полагаю, это не нужно объяснять.

Примечание редакции: Найгель, разумеется, потребовал от Вассермана изъять из повести все выражения, касающиеся фюрера и Нюрнбергских законов, и все намеки на них. Вассерман категорически отказался. Вспыхнула ссора, начались бурные препирательства. (См. статью западня).

— самоубийство, насильственное действие, которое человек совершает над собой с целью покончить с жизнью.

1. Однажды вечером, уже закончив «зачитывать» Найгелю очередной отрывок из «Сынов сердца», Вассерман, по своему обыкновению, потребовал от немца причитающегося ему гонорара: «Моя плата, господин, мое исцеление». Это был как раз тот самый вечер, когда между ними установилась — под влиянием рассказа — определенная близость. Найгель был потрясен и объявил, что ни в коем случае не станет стрелять в Вассермана. Следует отметить, что в тот вечер все поведение Найгеля было достаточно странным и приятно отличалось от обычного: он с большим вниманием прислушивался к словам сочинителя, смеялся и громогласно выражал свое одобрение, порой даже слишком настойчиво, восхищался в соответствующих местах чувствительными описаниями, охотно дополнял повествование своими личными житейскими наблюдениями, короче говоря, был идеальным слушателем. Возможно, его внутреннему раскрепощению посодействовала бутылка восьмидесятисемиградусного спирта, как-то незаметно оказавшаяся на столе и довольно быстро опустевшая на две трети. Не исключено также, что этому способствовало новое письмо, прибывшее в голубом конверте из Мюнхена, или имелась какая-то совершенно иная причина, о которой Вассерман мог отчасти догадываться — ведь уже неоднократно поступали из Берлина намеки на скорое повышение в чине или иные милости, а также обещания удовлетворить патриотическую просьбу Найгеля оборудовать в его лагере еще новые газовые камеры и доставить дополнительные партии убийственного препарата. Причастные к этому делу люди уверяли, что начиная буквально со следующей недели в лагерь начнут прибывать десятки тысяч евреев сверх обычной нормы, установленной первоначально верховным командованием, и поезда будут следовать друг за другом с гораздо меньшими интервалами, и даже по ночам, и все это потому, что в Берлине уверены, что человек, подобный Найгелю, может справиться с любым объемом работы, и уже готовят для него «исключительное подношение», соответствующее его выдающимся заслугам в деле беззаветного служения Третьему рейху и лично фюреру. Вполне возможно, что по всем этим причинам вкупе Найгель находился в таком превосходном расположении духа и не хотел испортить его безрезультатным выстрелом в голову Вассермана. Но настырный еврей упорствовал и нарывался на заведомые неприятности, нарочно пытался вывести Найгеля из себя и добился-таки того, что немец взбесился, радостное его настроение улетучилось, словно и не бывало, лицо посерело, и только кончик носа оставался багрово-красным, вероятно от выпитого спирта. Уже в ходе описанного выше препирательства немец нервно опрокинул в себя одну за другой три стопки «восьмидесяти семи градусов», причем последняя заметно подрагивала в его руке, взгляд напрочь утратил привычное высокомерие и презрительность, придававшие коменданту молодецкую уверенность в себе, и возникло в нем что-то, что редакция рискует назвать ужасом. Он вдруг вскочил с кресла, выхватил из кобуры пистолет и, ничего не говоря, протянул его Вассерману таким образом, что дуло оказалось обращенным в его, Найгеля, сторону.