Отец мой шахтер (сборник) - Валерий Залотуха

Брускин стоял у ритуальной стены, залитой старой кровью. На уровне головы комиссара на камне засохли остатки почерневшего мозга с прилипшими волосами.

Страшные и агрессивные хетти-мужчины наступали на Брускина. У передних в руках были копья с каменными наконечниками, у остальных – просто остроугольные камни.

– Хга! – скомандовал вождь, самый крупный и самый сильный, и дикари приблизились еще на один шаг.

Брускин был измучен и возбужден. Щеки его горели лихорадочным румянцем. Он был без буденовки, без очков, без штанов, но не терял надежды. И он выбросил вперед руку и заговорил скороговорно, как на митинге:

– «У Гегеля диалектика стоит на голове. Надо ее поставить на ноги, чтобы вскрыть под мистической оболочкой рациональное зерно!»[32]

– Хга!

Еще на шаг Брускин приблизил себя к мученической смерти.

– «Агностик говорит: не знаю, есть ли объективная реальность, отраженная, отображенная нашими ощущениями, объявляю невозможным знать это»[33].

– Хга!

Кремневые наконечники на копьях нетерпеливо подрагивали у его груди. Румянец исчез с растерянного лица Брускина, и из глаз побежали слезы. Дикари ждали последнего его слова.

– Эйнцике либе бобэн, хэлф мир…[34]– прошептал он вдруг и улыбнулся, и надежда, но иная надежда возникла в его глазах.

Вождь не давал свою страшную команду, и Брускин вдруг запел тоненько, тихо, нежно:

Их дер молзих ин дэм фрайтих авдернахт.

Ой вос фар а ширэ дер татэ мит ди киндер занбэахт!

Флэг зинген эмирес флэг дер татэ дих авекзэцин

цу бомки мит а лэфэлэ!

Гебн митн фингерл а кнак.

Флэг ди бобэ мит гойдэрл – шоклн митн кэпэлэ.

Ой вэй виншмак![35]

Немало славных страниц было вписано нашими кавалеристами в секретную книгу Великого похода, но в ряду побед больших и малых битва близ Курукшетры все же стоит особняком.

Штат Раджастхан. Близ Курукшетры.

1 апреля 1929 года

Бывшая Иванова дивизия, уменьшившаяся за годы непрерывных боев и походов до размеров сотни, томилась в ожидании командирского слова.

Были сумерки, и Новик то опускал бинокль, то вновь прикладывал его к глазам не в состоянии определить – кто же находится на другом краю огромного поля, на котором пять тысяч лет назад сражались между собой боги и люди?

Дивизия – сотня Новикова – скрывалась в кустарнике, и противник, тоже примерно сотня, их не замечая, двигался неторопливым шагом.

– Да англичанка это, Иван Васильевич! – подсказывал нетерпеливо ординарец Государев-внук.

Новик оскалился в улыбке:

– Сперва врежем, потом разберемся. – И, привстав в стременах, повернулся к своим, закричал: – Шашки наголо! Пики к бою! За мной в атаку! Марш-марш!

И как всегда, поскакал первым, а его дивизия-сотня рассыпалась на просторе лавой.

Противник их наконец заметил, занервничал, кто-то там, кажется, пытался отступить, кто-то спешиться и залечь, чтобы встретить огнем. И все-таки те решили принять бой и тоже рассыпались лавой и понеслись навстречу.

Иван обернулся к своим и крикнул весело:

– Руби до седла, остальное само развалится!

Вечерний густой воздух ответил эхом, и с той стороны донеслось:

– Руби до седла, остальное само развалится!

Лавы катились навстречу друг другу – лоб в лоб. Иван выбрал скачущего у противника первым и, направив на него коня, перекинул трофейную ханскую саблю из правой руки в левую.

Лавы смешались, зазвенела сталь о сталь, Новик привстал в стременах и вдруг услышал испуганное и радостное:

– Иван!

И по всей линии боя звон металла стал стихать, а вместо него послышались удивленные восклицания:

– Федька, ты, что ль? Тю!

– Николай! Чертяка!

– Дедушка! – это кричал Государев-внук.

Перед Новиком сидел в седле Колобок и улыбался.

И Иван плюнул от досады – он уже настроил себя на бой.

Вокруг огромного костра, на котором зажаривалась целая лесная свинья, лежали кольцом кавалеристы, гомонили, смеялись. То и дело хлопал по плечу смущенного внука Государев-дед.

Командиры лежали чуть в отдаленье и даже на отдыхе выглядели озабоченными.

– Применяем партизанскую тактику… – рассказывал Новик.

– И мы применяем… – кивнул Колобок.

– Поэтому у нас теперь не дивизия, не эскадрон, а партизанский отряд…

– И у нас партизанский…

Иван взглянул на Колобка исподлобья и продолжал со значением:

– У нас… отряд… имени… Афанасия… Никитина…

– И у нас то же самое! – воскликнул Колобок.

Новик смотрел на бывшего соратника изучающе-внимательно. Тот улыбнулся.

– Честное партийное, Иван!

Иван усмехнулся, мотнул головой, поднял кружку.

– Раз так – давай выпьем для продолжения разговора.

Они чокнулись, выпили, поморщились.

– Оно даже лучше, – подытожил Иван. – Спору будет меньше при объединении.

– При каком объединении? – осторожно спросил Колобок.

– Как при каком? – удивился Новик. – Неужто мы встретились – и разъедемся?.. У нас вместе, считай, эскадрон будет…

– А командовать им кто станет? – испытующе глядя, спросил Колобок.

– Да уж выбрали б командира… – ушел от ответа Новик.

– Уж не тебя ли?

– А хоть бы и меня… – ответил Иван, глядя в сторону.

– Во-он оно что… – протянул Колобок. – Между прочим, когда я дивизией командовал, тебя с эскадрона гнали как сраного кота! Ишь чего захотел – объединяться!

Иван напрягся, но сумел подавить в себе приступ ярости.

– Колобок, – заговорил он тихо, – мне тут индусы жаловались – банда какая-то непонятная появилась в округе, грабит кого ни попадя… Уж не ты ли это партизанишь?

Колобок не решался взглянуть в глаза Новика, но все же защитился: