Солнце внутри - Маргарита Зверева

Нешуточный страх обуял меня и очень некстати путал мысли в голове.

– Он… Я… – начал мычать я, оттягивая время.

Впредь я решил придумывать отмазки заранее и на надежном расстоянии, а не по ходу схватки.

– Ну так что? – крикнула мама, краснея по ту сторону качелей. – Отец твой весь район оббегал, обыскал, уже в полицию идти хотели! Ты где был, засранец?!

И тут у меня что-то щелкнуло и перезагрузилось. Животную панику как рукой сняло, а вместо нее всплыл совершенно спокойный план действий.

– А зачем он меня бегал искать, если я все время был там, где мы договорились встретиться? – спросил я, успокаивая свое дыхание.

– Что-о? – сдвинула мама брови и прищурилась.

– Ты же заметила, что папа выпил? – тряхнул я деловито головой.

Мама покраснела еще больше.

– А какое твое дело до…

– Он же встретил своего друга и выпил с ним! – перебил я ее и сам себе удивился. Никогда в жизни я еще не позволял себе перебивать родителей. Но язык мой несло, как корову по льду. – И сказал, чтобы я ждал его на площадке. А потом забыл про меня!

– Почему ты решил, что он про тебя забыл? – довольно робко спросила мама, видимо сама ошарашенная моей бойкостью.

– А как еще? – развел я руками. – Я качался тут, качался, лазил, лазил, потом уже сам пошел смотреть, где он, а его больше там не было! На лавочке. Только бутылки пустые…

– Но он же тебя искал! – как-то театрально взмахнула мама руками.

– Не знаю, – покачал я головой. – Я сразу вернулся сюда и ждал его. Ты мне сама говорила так делать, если я потерялся, помнишь? Ждать на том месте, где мы расстались. Ну я и решил ждать там, где мы договаривались. А его все нет и нет, нет и нет… У меня попа уже заболела от этих качелей!

Я слушал себя и поражался больше всего не тому, что я несу, а полному отсутствию угрызений совести по поводу своего вранья. Мама тем временем знатно сдулась и вышла из-за качелей.

– Ты хочешь сказать, что он забыл, о чем вы договорились? – бросила она на меня стыдливый взгляд.

Я многозначительно поднял брови и пожал плечами. Мол, сама догадайся. Мама задумчиво пожевала губы, угрюмо осмотрела местность и вздохнула.

– Ладно, пойдем домой, – махнула она мне, повернулась и устало пошла прочь.

Еще не совсем веря своему счастью, я молча посеменил за ней. Какого-то (вероятно, разоблачительного) разговора с отцом я не боялся совершенно, потому что прекрасно знал: под влиянием алкоголя он сам с большой готовностью ставил под сомнение свои действия. Этому его жизнь научить уже успела. А маму жизнь успела научить не верить решительно ничему, что говорилось отцом в таком состоянии. Так что я был спокоен, как удав, и безмятежен, как роющаяся в сене шиншилла.

Дома мы застали отца в полном смятении. Это выражалось в том, что сидел он перед черным экраном. Сперва я даже подумал, что он спит, но так как он дернул головой еще до того, как мама начала орать, он, по всей видимости, в некоторой степени бодрствовал. Мама, не разувшись, подлетела к дивану и стала выдавать фразу за фразой из слов, которые мне произносить было строго-настрого запрещено. Я стоял несколько поодаль и диву давался. Не маминым выражениям и не отцовским слишком уж ярко-красным и набухшим ушам, а неснятым босоножкам. В последний раз, когда мама ступила в квартиру в обуви, на плите горела забытая кастрюля. Одновременно мне припоминался случай, когда отец подавился и, кряхтя, валялся на ковре перед диваном. Тогда мама, не торопясь, села и стянула сапоги, перед тем как помочь беспомощно барахтающемуся супругу. Все это означало, что сейчас она была не просто зла, а зла той самой женской злостью, сравнимой с нещадным смерчем.

– Хоть раз! Еще хоть раз, скотина!! – заходилась мама, прекрасно понимая, что следующий раз непременно настанет, а она совершенно точно не воплотит своих страшных угроз.

Я отвернулся к стене с чувством недетской неловкости и стыда – не совсем ясно за кого, – и принялся рассматривать итальянские пейзажи, вырезанные из старого календаря и прошедшие достойное перевоплощение в картины. Они были несколько поблекшими и грустными, словно осознавали свою неуместность на старомодных московских обоях. Отголоски давно потухших мечт.

Пока я всматривался в синие мазки моря и зеленые штрихи кипарисов, родительская схватка нет-нет, а поутихала. Этому способствовало то, что отец, очевидно, признавал свою вину и только из чувства долга давал вялый отпор. Отсвирепствовав, мама прошелестела, пыхтя, обратно в коридор, наконец разулась и отправилась на кухню, откуда сразу стало доноситься грозное постукивание посудой.

– Телевизор чего выключил? – рявкнула она папиному затылку.

Отец поспешно схватился за пульт, и экран раскрыл из темноты картинку, как бутон. Мгновенно телевизор всосал в себя всеобщее внимание, до этого направленное на ссору, и атмосфера заметно полегчала. Отец осторожно повернул ко мне красную голову с виновато поджатыми губами и расплывшимися глазами показал на место рядом с собой. Я покорно сел на краешек прогнувшегося дивана. Невольно всплыло сравнение с шикарной мебелью Барона, и я удивился совершенно новому для меня чувству: стыду и отчужденности от своей собственной семьи.

– Что ты хочешь посмотреть? – тихо спросил отец заржавевшим голосом и громко сглотнул.

Я пожал плечами, прекрасно понимая, что это был жест примирения.

Причем не какой-либо. Отец демонстрировал готовность пожертвовать самым святым. Но желания идти навстречу у меня особо не было.

Единственное, чего я жаждал на тот момент, было полное уединение.

– Ну, мультфильмов сейчас, конечно, не показывают, – продолжал стараться отец. – Но, может, боевичок какой…

И он принялся щелкать по немногочисленным каналам. На третьем шло действительно нечто боевикоподобное.

– Вот, – расплылся отец в довольной улыбке и устроился поудобнее.

– Какой на фиг боевик?! – гаркнула из кухни мама, и папа дернулся, как будто ему отвесили подзатыльник.

– Ну… – забегал он глазами по комнате. – Может, немножко?

– Пять минут, и все! Все!! – неожиданно смилостивилась мама.

На радостях отец выпрямился и подмигнул мне довольно. Я ответил ему натянутой улыбкой и послушно перевел взгляд на телевизор. Краем глаза я видел, как отец косился то на мельтешащие кадры, то на мою реакцию. Он явно хотел видеть восторг или хотя бы интерес с моей стороны, но я не мог заставить себя проявить нужные эмоции. На тот момент восторг и интерес у меня вызвали только мои собственные мысли и воспоминания о встрече с Бароном, и я только и ждал, чтобы экран по своему обычаю загипнотизировал отца, и я бы мог смыться. Надо сказать, что это произошло еще быстрее, чем я думал. Буквально через минуту отец уже не мог оторвать глаз от экрана – они прилипли намертво, как мухи к клейкой ленте. Для уверенности я выждал еще пару мгновений и уже приподнялся, как раздался выстрел и телевизор вспыхнул красным. Невольно я всмотрелся в происходящее, пытаясь выхватить хоть пару деталей сюжета. Один мертвый мужчина был распластан на голубом кафеле, другой – пока еще не мертвый – метался у стенки с громадными крючками, третий целился в него из пистолета. Прогремел следующий выстрел, и голова мечущегося весьма эффектно размазалась меж крючков. Я вздрогнул и быстро закрыл глаза обеими ладонями. Отец же не повел и бровью.