Глаза голубой собаки - Габриэль Гарсиа Маркес

– Все это правда, – сказал Хосе.

– Значит… – сказала женщина и, подавшись вперед, погладила его огромную шершавую руку. Отбросила погасший окурок. – Значит, ты способен убить человека?

– За то, о чем я тебе сказал, – да! – с горячностью ответил Хосе.

Женщина зашлась судорожным смехом, не скрывая издевки.

– Какой ужас, Хосе! Какой ужас! – говорила она сквозь смех. – Хосе убивает человека! Ну кто бы подумал, что такой солидный человек, такой праведник, что кормит меня задарма бифштексами и болтает со мной, пока я жду клиентов, – самый что ни на есть убийца. Какой ужас, Хосе, я боюсь тебя!

Хосе опешил. Может, он даже возмутился. Может, в тот момент, когда женщина расхохоталась, он почувствовал, что все для него рухнуло.

– Ты пьяна, дурочка, – сказал он. – Иди отоспись. Вот даже есть не хочешь…

Но женщина больше не смеялась, она сидела снова серьезная, задумчивая, сгорбившись над стойкой. И следила взглядом за Хосе. Вот он открыл холодильник и снова закрыл его, ничего оттуда не достав. Вот протер сверкающее, без пылинки, стекло. Женщина заговорила тем же мягким и ласковым голосом, каким спросила его раньше: «Правда, ты меня любишь, Пепильо?»

– Хосе, – сказала она.

Толстяк даже не обернулся.

– Хосе!

– Иди проспись! – сказал Хосе. – Да ополоснись, перед тем как лечь, чтоб хмель сошел!

– Нет, взаправду, Хосе, – сказала женщина, – я не пьяная.

– Значит, на тебя дурь нашла, – сказал Хосе.

– Подойди-ка, мне надо поговорить с тобой, – позвала женщина.

Мужчина подошел с надеждой и в то же время с недоверием.

– Поближе.

Он встал прямо перед ней. Она потянулась к нему и больно схватила за волосы, но сделала это с явной нежностью.

– Повтори, что ты мне сказал, – попросила она.

– Что? – сказал Хосе. Он глядел ей в глаза исподлобья, так как она пригнула ему голову.

– Что убил бы человека, который переспит со мной.

– Убил бы того, который переспит, королева. Клянусь, – сказал Хосе.

Женщина выпустила его волосы.

– Стало быть, ты вступишься за меня, если я убью кого-нибудь, – сказала она утвердительно, отталкивая с грубым кокетством огромную, как у кабана, голову.

Хосе ничего не ответил, лишь улыбнулся.

– Отвечай, Хосе, – сказала женщина. – Ты меня защитишь, если я убью кого-нибудь?

– Ну, это зависит… – сказал Хосе. – Говорить – одно, а делать – другое.

– Никому полиция так не верит, как тебе, – сказала женщина.

Хосе самодовольно улыбнулся, польщенный. Женщина снова перегнулась к нему через стойку.

– Нет, правда, Хосе. Я могу побиться об заклад, что ты ни разу в жизни не соврал, – сказала она.

– А какой толк от этого?

– И все равно, – настаивала женщина, – полиция это знает и верит каждому твоему слову.

Хосе постукивал по стеклу, стоя перед женщиной, и не знал, что сказать. Она снова уставилась на улицу. Потом глянула на часы, и голос ее сделался другим, торопливым, словно ей хотелось закончить разговор, пока они одни.

– Ты мог бы соврать ради меня, Хосе? – спросила она. – Я всерьез.

И тут Хосе испытующе посмотрел на нее, в упор, глаза в глаза, словно ему вдруг ударила в голову страшная мысль. Мысль, которую он с лету поймал, шевельнулась у него в мозгу, смутная, неясная, и исчезла, оставив лишь жаркий след страха.

– Во что ты впуталась, королева? – спросил Хосе. Он потянулся к ней, скрестив руки над стойкой. Женщина почувствовала крепкий, едкий, отдающий нашатырем запах в его дыхании, которое сделалось тяжелым, оттого что он навалился животом на стекло. – Нет, правда, королева… Что ты натворила? – сказал он.

Женщина оттолкнула от себя его голову.

– Ничего, – сказала она. – Что, уж нельзя поговорить просто так, со скуки? – Потом взглянула на него: – Знаешь, может, тебе и не придется никого убивать.

– Да у меня и в мыслях никогда не было, чтоб убить человека, – сказал Хосе озадаченно.

– Да нет же, – сказала женщина, – я говорю, никого, кто переспит со мной.

– А-а! – протянул Хосе. – Вот теперь мне ясно. Я ведь всегда говорил, что ты зря пустилась в такую жизнь. И даю слово, бросишь все это – буду жарить для тебя каждый день самый лучший бифштекс, и бесплатно.

– Спасибо, Хосе, – сказала женщина. – Тут другое. Вся штука в том, что я больше не смогу ни с кем.

– Снова темнишь, – сказал Хосе. Он явно терял терпение.

– Ничего я не темню, – сказала женщина.

Она выпрямилась, села поудобнее, и Хосе увидел ее опавшую, жалкую грудь под корсетом.

– Завтра я уеду и, клянусь, больше никогда ничем тебя не побеспокою. И больше ни с кем не буду путаться, помяни мое слово.

– И с чего это ты? – удивился Хосе.

– Вот решила, и точка. Я теперь только поняла, что все это – одно скотство.

Хосе снова схватился за тряпку и давай начищать стекло рядом, где она сидела. Заговорил, не глядя в ее сторону:

– Конечно, то, чем ты занимаешься, – настоящее скотство. Давно пора бы опомниться.

– Да я давно опомнилась, – сказала она. – Но вот до конца убедилась в этом только-только. Мне опротивели мужчины.

Хосе улыбнулся. Он поднял голову и, все так же улыбаясь, посмотрел на нее.

Но она уже сидела подавленная, задумчивая, втянув голову в плечи, и раскачивалась на табурете с каким-то помертвелым лицом, которое золотила преждевременная осенняя дымка увядания.

– По-моему, надо оставить в покое женщину, которая убила человека, потому что он ей опротивел, после того как она с ним переспала, и не только он, но все, с кем она была в постели.

– Ну, уж ты хватила через край, – сказал Хосе растроганно, и в голос его просочилась нежность.

– А если женщина говорит мужчине, что он ей противен, когда тот уже одевается, потому что у нее перед глазами все, что он над ней вытворял весь вечер, и она чувствует, что ни мылом, ни щеткой не отодрать его запах…

– Это бывает, королева, – сказал Хосе, теперь уже с некоторым равнодушием, по-прежнему надраивая стекло. – Его вовсе незачем убивать. Просто пошли его куда подальше.

Но женщина все говорила, и быстрые бесцветные слова ее лились взволнованно, без удержу.

– Ну а если женщина говорит, что он ей противен, а он вдруг бросает одеваться и снова к ней, и давай ее целовать, и…

– Да ну! Какой порядочный мужчина сделает такое, – сказал Хосе.

– Ну а если сделает? – сказала женщина с ожесточением. – Ну представь, что сделает!