Воронья дорога - Иэн Бэнкс

Я поколебался, не подойти ли к ней; потом решил, что сначала лучше выпить, и направился к буфету с бутылками и бокалами и запоздало сообразил, что у Верити пустой бокал, а значит, есть отличный предлог, чтобы с ней заговорить. Я снова повернулся к ней. И едва не столкнулся с дядей Хеймишем.

– Прентис,– обратился он ко мне с великой серьезностью в голосе и положил руку на плечо, и мы отвернулись от Верити и от буфетной стойки с выпивкой и пошли через весь зал к окрашенным стеклам высоченного фронтонного окна.– Прентис, твоя бабушка ушла в лучший мир,– сообщил мне дядя Хеймиш.

Я оглянулся на чудное виденье – Верити – и снова посмотрел на дядю.

– Да, дядя Хеймиш.

Отец прозвал дядю Хеймиша Деревом, потому что он очень высок и передвигается крайне неуклюже; он как будто сделан из менее гибких материалов, чем стандартный человеческий набор: кости, сухожилия, мышцы и жир. Отец утверждал, когда мы с ним впервые вместе напились (а случилось это полдесятка лет назад, по случаю моего шестнадцатилетия), что однажды смотрел в школьном театре пьесу с участием дяди Хеймиша, где он был «ну буратина буратиной».

– Она была прекрасным человеком, она в жизни сделала очень мало плохого и очень много хорошего, и я верю, что она, когда поселится среди антисущностей наших, получит в награду больше, нежели в наказание.

Я кивал, и мы шагали через толпу и поглядывали на членов моего семейства, на Макгуски (девичья фамилия бабушки Марго), на клан Эрвиллов, на всяких важных шишек из Галланаха, Лохгилпхеда и Лохгайра, и уже не в первый раз я подумал, с какого ж это перепугу (или с какой радости) дядя Хеймиш ударился в свою доморощенную религию. И в этой связи мне стало чуток неловко, потому что я вовсе не являлся столь горячим фанатом личной теологии дяди Хеймиша, каким сподобился выглядеть в его глазах.

– Она всегда была ко мне очень добра,– сказал я.

– А значит, и твой антитворец будет добр к ней,– сделал вывод дядя Хеймиш, не убирая руку с моего плеча, и мы остановились перед витражным чудищем в торце зала. Оно графически иллюстрировало летопись рода Эрвиллов со времен норманнского завоевания, когда из Октевиля, что в Котентине, Эрвиллы отправились в Англию, там распространились на север, покружили вокруг Данфермлина и Эдинбурга и наконец осели – возможно, под воздействием неких воспоминаний о мореплаваниях и землях своих предков – на краю Ла-Манша, в самом эпицентре древнешотландского королевства Далриада, потеряв в пути лишь несколько родичей и парочку букв. Присягнув на верность Давиду Первому, они остались здесь, чтобы смешать свою кровь с кровью пиктов, скоттов, англов, бриттов и викингов, которые всячески заселяли, колонизировали, грабили и эксплуатировали эту часть Аргайла или, быть может, случайно наведывались сюда и забывали убраться.

И странствия, и последовавшие за ними местные успехи клана Эрвиллов весьма и весьма интересны; жаль, что повествующее о них исполинское окно сделано так бездарно. На эту работенку напросился сын одного из школьных товарищей предыдущего вождя клана, человек, следивший за модой, но не слишком талантливый. И он выполнил все слишком буквально. Получилось смертельно скучно и крикливо; короче, глядя на витраж, я хотел скрежетать зубами.

– Да, дядя, вы правы, я думаю,—солгал я.

– Ну разумеется, я прав, Прентис,—неторопливо кивнул дядя Хеймиш.

Он лысел, но лысел по моде, которая считала, что длинные пряди волос, аккуратно зачесанные поперек голой черепушки, смотрятся лучше, чем открытый всем стихиям срам. Окрашенный свет витража скользил по блестящей коже и почти столь же ярко блестящим от бриллиантина волосам; я глядел на это свинство и думал: «Не голова, а натуральная жопа». И вдруг поймал себя на том, что невольно мурлычу подходящую музыкальную фразу из рекламы сигар «Гамлет» и думаю о Грегоре Фишере[18].

– Прентис, ты придешь ко мне вечером на молитву?

О черт, подумал я.

– Пожалуй, нет, дядя,– напустил я в голос уйму сожаления,– Надо в «Як» заскочить, решить один вопросик насчет девочки и джакузи. Прямо отсюда рвану.– Я снова солгал.

Дядя Хеймиш посмотрел на меня; морщины на его лбу были собраны в пучки и спутаны, карие глаза – как узлы.

– Джакузи, Прентис? – Слово «джакузи» прозвучало так, как в яковитской трагедии главный герой произносит имя своего палача[19].

– Да, джакузи.

– Это такая ванна, я не ошибаюсь?

– Ванна.

– Надеюсь, ты не собираешься встречаться в ванне с этой юной леди, Прентис? – Губы дяди Хеймиша медленно растянулись – вероятно, в улыбке.

– Что вы, дядя, бар «Якобит» вряд ли может похвастать таким сервисом,– сказал я.– Там и горячую-то воду в мужской туалет провели совсем недавно. Джакузи, о котором речь, находится в Берлине.

– Берлин? Немецкий город?

Я пораскинул мозгами: может, недослышал, может, Эш говорила о каком-то одноименном ансамбле, который недавно вошел в топ-десятку? Вряд ли.

– Да, дядя, город. Там еще стена была.

– Понятно,– кивнул дядя Хеймиш.– Берлин.– Он посмотрел на испещренный картинами средневековых битв витраж.– Это не там ли, где Ильза?

Я нахмурился:

– Тетя Ильза? Нет, она ведь, кажется, в Патагонии. Инкоммуникадо[20].

Дядя Хеймиш, лицезрея ужасный фронтонный витраж, изобразил должное смущение. Затем кивнул.

– Ах да, конечно.– И взглянул на меня: – Так что же, Прентис, увидим ли мы тебя за ужином?

– Не знаю,– пожал я плечами.– Скорее всего, я в баре возьму шашлычок или рыбу.

– У тебя есть ключ?

– Да, есть. Спасибо. Я… ну… ну, вы понимаете. Вы уже будете спать, когда я приду.