Триптих. Одиночество в Сети - Януш Леон Вишневский

Не соглашусь также с лишением ex catedra «негуманитариев» права писать беллетристику. Считаю, что их взгляд на мир порой может оказаться и аналитичным и поэтичным одновременно. По-моему, прав был культовый французский поэт, драматург и график Жан Кокто, когда сказал, что «поэзия — точная наука». В свою очередь, Ричард П. Фейнман, физик, нобелевский лауреат, несравненный популяризатор науки, умеет так рассказывать о физике, что у слушателя складывается впечатление, что он слышит стихи.

Я уверен, что если бы Эйнштейн писал стихи (подозреваю даже, что писал, только не отважился публиковать), то Германия могла бы гордиться еще одним великим поэтом.

Чувственность физика, по-моему, ничуть не меньше, чем чувственность полониста. Физиков очаровывают не только тензорные уравнения или формализм концепции суперсимметрии для квантовой теории гравитации. Они могут закрыть свои книги и склониться, например, над страданиями других, так, как это делает Иоанна Охойска, с которой я учился несколько лет в Торуни, до тех пор, пока на четвертом курсе она не оставила физику и не занялась астрономией, чтобы потом, через многие годы, заняться чем-то более важным.

Кстати, упомянутый выше Эйнштейн умел видеть мир не только как продолжение взрыва бесконечно плотной материи в особой точке пространства-времени Вселенной. Не кто иной, как он, является автором высказывания, которое можно было бы приписать скорее Оскару Уайлду, чем ему: «Есть только два способа жить. Один — так, как будто ничто не является чудом. Второй — так, как будто всё является чудом». Я не понимаю, почему описание этого «чуда» должно быть отдано на откуп «литераторам» — что бы ни значило это слово, — а, например, не физикам или компьютерщикам. Обусловленный знанием точных наук взгляд на жизнь, на исчезающее время порождает совершенно иные рефлексии. Знание о том, что карликовая звезда, каковой является Солнце, это разогретый теплом термоядерных реакций соединения четырех протонов водорода в ядро гелия газовый шар, не помешает никому, даже космологу, восхищаться заходом солнца на пляже в Устке. Убежден, что если бы я не был физиком, то никогда бы не написал:

«Время, оно как гравитация, которая морщит Вселенную, или словно падающая капля дождя, которая морщит поверхность лужи или озера. Только кое-кто успевает уйти, пока эта капля упадет» («Любовница», рассказ «Менопауза»).

Я не думал, что одно это предложение может оказаться для кого-то настолько важным, что человек захочет написать мне:

Уважаемый пан!

Вы наверняка помните сентенцию Эпикура о смерти. («Самое большое зло, смерть, нисколько нас не касается. Потому что, пока мы живы, смерти нет, а когда есть смерть, то нет нас».) Я «носилась» с этой сентенцией, потому что я все время здесь и сейчас — по крайней мере физически… Но дело дошло до измены: какие-то полгода назад я влюбилась, точно в Ника Кейва, в Вашу «Менопаузу». Точнее, в одно предложение, которое всегда доводит меня до слез: «Время, оно как гравитация, которая морщит Вселенную, или словно падающая капля дождя, которая морщит поверхность лужи или озера. Только кое-кто успевает уйти, пока эта капля упадет». Видите ли, я не хотела бы в этом часто абсурдном существовании забыть сказать что-то важное, перестать любить, забыть простить, забыть о сопереживании прежде, чем упадет капля. Я боюсь что-нибудь упустить и позволить кому-то уйти без прощания, без прощения, без надежды…

Как Вы меня растрогали!!! Спасибо!!!

Иоанна Фалдзинская (e-mail: [email protected])

Меня так и тянет писать о науке, потому что для меня наука, кроме всего прочего, это еще и спектакль.

О присутствии науки в моей литературе я часто рассказывал в своих интервью. Особенно четко это прозвучало в ответах на вопросы Анны Зарембы, журналистки из белостокского ежемесячника «Культура».

Я — верующий в Бога физик…

(«Культура», Белосток, январь 2003)

Анна Заремба (АЗ): Вы ученый. Как получилось, что Вы пришли в литературу? Что пишете рассказы, романы? Ведь не часто случается, что ученый становится хорошим прозаиком. Писать — это было Ваше хобби, которое Вы в один прекрасный момент решили обнародовать, а может, с самого начала в Вас «гнездились» две души: рационалиста-ученого и писателя — рассказчика историй.

Януш Л. Вишневский (ЯЛВ): Кроме сочинений, которыми я доводил до слез мою учительницу польского в техникуме, до 1998 года я ничего, что называется, «литературного» не писал. Кроме того, я не слишком охотно отзываюсь на обращение «прозаик». Ибо в этот момент я ощущаю дискомфорт и чувство принадлежности к группе, к которой я (пока еще) не имею права причислять себя. Это произошло вдруг. Сел и начал писать. Даже если во мне, как Вы говорите, «гнездились» две души, то до ноября 1998 года «писательская» душа была где-то глубоко скрыта и молчала. Самое главное в том, что я пишу. Полагаю, что люди могут рассказать много прекрасных историй, ради которых стоит читать. Потому что литературная фантазия останавливается у границы, за которой только настоящие человеческие истории.

АЗ: А то, чем Вы занимаетесь в университете, влияет каким-то образом на то, о чем Вы пишете?

ЯЛВ: Я не работаю в университете. По крайней мере три четверти года. В учебном заведении (Поморская педагогическая академия в Слупске) я работаю остальное время. Разумеется, влияет. Во Франкфурте я работаю в фирме, которая производит коммерческое программное обеспечение для химии. Но я окружен наукой и постоянно что-нибудь исследую и создаю что-то новое. Наукой я занимаюсь с тех пор, как окончил институт. Вот почему столько науки в «Одиночестве…» и в «Любовнице». Наука полна скандалов, эмоций, зависти и мечтаний. Я говорю об этой науке на каждом шагу. Отсюда фрагменты, касающиеся молекул эмоций, отсюда история о том, что стало с мозгом Эйнштейна после смерти, отсюда рассказ о том, кто на самом деле открыл ДНК, и отсюда сравнение сморщенной гравитацией Вселенной с морщинками на женском лице. Я не перестаю быть ученым «во внерабочее время». Иногда я получаю награды за это. Так, одна из читательниц «Одиночества…» прислала мне мейл, в котором отметила, что «такие научные куски она чаще всего пропускает». Потом добавила: «но вы так написали, что я и не заметила, как прочла».

АЗ: Герои Вашего романа встречаются сначала (случайно, не зная друг о друге) в Берлине, потом только в интернете. И в связи с этим не считаете ли Вы, что кажущиеся случайными ситуации запланированы заранее какой-то высшей силой? Верите ли Вы в предопределение или скорее все зависит от случайности и т. п.? Не пишет ли кто нам сценарий судьбы?

ЯЛВ: В рамках ответа на вопрос «случай или предопределение?» появились книги, научные и псевдонаучные работы философов, теологов, математиков, астрологов или просто шаманов, зачастую настолько наглых, что из описания возможных случаев или предсказаний они сделали себе профессию и за установленную плату рассказывают о возможных сценариях по линиям на ладони, но звездам или картам. Я, видите ли, верующий в Бога физик, программист и в последнее время химик и знаю, что ответ на этот вопрос — функция времени. Бывают периоды, когда я верю, что что-то было предопределено, чтобы через неделю или час спустя убедиться (на неделю или следующие полчаса), что все это — случайность. Жизнь — это реализация программы человеческой судьбы. Никто не знает, кто Программист. И может, это и есть магия жизни. Для одних стечение обстоятельств — результат вероятности, для других — используемый Богом прием для того, чтобы Самому оставаться в тени. И те и другие могут быть правы. Могут.