Словарь Ламприера - Лоуренс Норфолк

— Джульетта! — закричал он. Девушка уходила в самую гущу статуй. — Уходи отсюда!

Ламприер услышал, что скрежет стал громче; потом раздалось легкое восклицание: «Ох!» — но тон не был удивленным. Скрежет стал еще громче, и Ламприер изо всех сил напряг спину, чтобы сбросить панцирь, но кто-то сопротивлялся его усилиям. Потом в крае панциря что-то треснуло: Ламприеру удалось сломить камень Коуда. Он подхватил черепок и начал отчаянно колотить по панцирю, но все было бесполезно. Он чувствовал, что обломок режет руку. Снаружи донесся еще один звук, более тихий, чавкающий, как ботинок, когда его вытаскиваешь из грязи, — чмок… Потом стали двигаться цепи, издавая однообразный лязг.

Щелк. Щелка для воздуха открылась. Статуи застыли в прежних позах. Ламприер снова попытался сдвинуть панцирь, он поддался, и Ламприер обнаружил себя на свободе. Он наконец мог выпрямиться. В нескольких ярдах от него на полу стоял горящий светильник.

— Джульетта? — нерешительно позвал он, затем снова, уже погромче. Цепи мягко раскачивались, позвякивая друг о друга. Ламприер взял светильник и, высоко подняв его, стал вглядываться в толпу каменных существ. Наверное, где-то поблизости протекала цистерна. Ламприер сделал шаг вперед и прислушался. Раздавался монотонный стук падающих капель.

— Джульетта?

Капли стали падать чаще. Ламприер поглядел по сторонам. Она осталась здесь? Или убежала? Несколько мгновений он думал о ней. Повернувшись, он увидел на полу что-то темное и блестящее. Кап, кап, кап… Он поднял голову и взглянул вверх, на цепи. В десяти футах над головой висело какое-то странное животное. Коза. Выпотрошенная коза, похожая на гамак, глядела на него мертвыми глазами. Ламприер почти наяву увидел, как грузчики тащат тело на корабль в этом «гамаке». Мертвая голова свешивается набок. Волосы, длинные и черные, волочатся по земле. Из-под холста виднеются лодыжки в кожаных браслетах. Лицо рассмотреть невозможно. Кровь из огромной раны в горле залила подбородок, глаза, нос и рот. Тут Ламприер понял, что глаза обманывают его. Дверь склада была открыта. За ней находился второй двор. Ламприер прошел к двери, сперва осторожными мелкими шажками, затем все быстрее, а когда он очутился во дворе, то уже бежал бегом; он промчался мимо сложенных штабелями ящиков быстрее, чем бегал когда-либо в жизни. За его спиной девушка продолжала раскачиваться в объятиях козы. Звенья цепей легонько, почти неслышно позвякивали: щелк-щелк, словно каблуки нервного офицера… Простые солдаты недоуменно переглядываются и фыркают, военачальники в замешательстве не могут сдвинуться с места, их лица, пепельно-бледны, коза постукивает сверкающим копытом по алтарю. Ифигения слишком долго ждала своего освободителя… Джульетта?

* * *

Назиму снова снился Бахадур — тот старый сон, но на сей раз в нем было что-то новое. Они гуляют рука об руку по скале и беседуют, слова Бахадура кружатся в воздухе, словно мечущиеся птицы, «мы меняемся»; они взбираются на разогретые солнцем уступы, «мы меняемся изнутри»; проходят между больших валунов, скользят, возвращаются на прежние тропинки. Может быть, это и в самом деле птицы? Дядя показывает ему на свою грудь, хочет что-то сказать, но не может. Они о чем-то спорят и сердятся друг на друга, потом начинают драться. Он внезапно понимает, что это не по правилам, когда эта грудная клетка прижимает его к земле, оказавшись холодной, как сталь; он чувствует стальные пальцы и видит лицо, которое затем куда-то проваливается… Сон всегда обрывался на этом месте, но теперь он продолжается. Изумленное лицо Бахадура исчезает далеко внизу, на сверкающих белых камнях у подножия скалы; тянутся долгие секунды, и наконец доносится глухой стук упавшего тела. Назим сбросил дядю Бахадура, своего учителя, со скалы, и это не было несчастным случаем. На скалу набегает тень; тело лежит внизу, распластавшись на камнях, разбросав руки и ноги. Тень покрывает Назима, он лежит, прижавшись к камням и свесив голову над обрывом, глядя вниз и размышляя, как просто теперь скользнуть вперед, в пустоту. Бахадур пытался убить его.

Случайность и точный расчет. Первая преследовала его по пятам, от второго он терялся. Темнота подвала наполнилась призраками, каждый из которых рассказывал Назиму свою историю на собственном языке. А за всем этим тихонько звучал странный игривый выговор Карин, лаская его слух и помогая ему успокоиться, хоть немного прийти в себя. Нет, еще совсем не все сделано. Девятка, которую он должен был разыскать, теперь стала восьмеркой. Они сами вступили в заговор против одного из своих в ту ночь, когда по улицам бежали потоки от проливного дождя и две женщины в голубых платьях беседовали у своего жалкого очага о девушке по имени Розали и о «шутке», которую намеревались сыграть с Ламприером. А три месяца спустя он уже был мертв, лежал с перерезанным горлом в комнате в переулке Синего якоря, «Ламприер» Бахадура и собственный Ламприер Назима: эта загадочная личность замыкала собой незримый треугольник. Теперь, со смертью Ламприера, треугольник был разорван, и Назиму стало немного легче — в нем ослабилась какая-то ниточка, привязывавшая его к данной ему задаче: «Найди их, — сказал наваб и добавил со странным нервным смехом: — Убей их».

Ламприер являлся к нему таинственным гостем; гость этот скитался по тропам его раздумий, то и дело теряясь из виду и снова возникая неясным силуэтом на горизонте, приходя всякий раз неожиданно и без предупреждения — словно стая птиц, кружившая над головой, внезапно превращаясь в стремительное облако. Снова некий расчет. Но Назим ощущал, что каждая из этих тысяч птиц летит сама по своей собственной, неповторимой траектории, каждая движется сама по себе: в центре облака — быстрее, по краям — медленнее, у каждой своя орбита, одни летят по большим дугам, другие — по меньшим, и все эти движения случайны. Облако представляло собой в действительности одну огромную случайность, и Назим был в самой гуще птичьей стаи, двигаясь, как все они, и не понимая, в каком направлении происходит это движение. И облако летело естественным образом к своей заданной цели, двигаясь по дуге собственной орбиты; и сама эта орбита была подвержена влияниям других, больших или малых кругов и сфер. Случайность и расчет.,

Назим перевернулся с боку на бок и почувствовал, как что-то твердое впилось ему под ребро: медальон с портретом синеглазой женщины. Мать Ламприера. Наверху по комнате слонялась Карин. Она снова не разжигала огонь. Уже почти рассвело.

Назим вспоминал давку перед трактиром, переулок Синего якоря в ночь смерти Ламприера и «Корабль в бурю» неделю спустя, где он почти выяснил имя того долговязого юноши в нелепом розовом пальто — «Джон…». Посетитель покойного Ламприера казался Назиму воплощением невезения: неприятности преследовали его по пятам. Когда этот Джон вступил в беседу с Теобальдом, Назим ускользнул и подождал их снаружи. Он честно проследил за ними до переулка Синего якоря, хотя знал, что они там обнаружат, и понимал, что открытие, предстоявшее этим двоим, ему самому ничего не даст. Еще один след, ведущий в никуда; Назим снова попал в замкнутый круг. Он вернулся в доки, но даже наблюдение за погрузкой «Вендрагона» теперь утратило для него интерес. Дежурства на пристани вылились в конечном счете в бездействие, и облегчение, с которым Назим его принял, его тревожило. Он думал о Бахадуре, о женщине, изображенной на миниатюре, и о Карин, женщине в голубом платье, которая расхаживала у него над головой и невнятно бормотала что-то на малопонятном языке. Дом наполнялся запахом разложения, и Назим поймал себя на мысли, что деградация этой женщины беспокоит его. Над скалой сгущались тучи. Назим предчувствовал наступление перемен.