Черный тополь - Полина Москвитина

У майора подобрело лицо:

– Однако вы хорошо знаете свою родину, Боровиков! А скажите, какая же разница между броднями и бахилами?

– Бахилы – водонепроницаемая самодельная кожаная обувь с мягким или высоким полутвердым задником, с широким и низким каблуком. Подошва – либо лосевая, прошивная, либо из кожи «полувал», на деревянных шпильках, со швом между шпильками. Голенища бахил без поднаряда – высокие, мягкие, с ремешками под коленями и у сгиба ступни. Бродни – без каблуков и задников, с голенищами, как у бахил. Шьются и те и другие на два размера больше ноги, чтобы можно было подобуть три-четыре портянки или собачий чулок с портянкой.

Демид старался говорить спокойно, но руки у него тряслись и левая щека нервно подергивалась.

– Обычно в бахилах охотник идет в тайгу в мартовские морозы, когда нельзя идти в пимах, тем более в твердом и неудобном сапоге. Бахилы и бродни – обувь легкая, удобная и сохраняющая тепло. Надеть легко, а идти – ног под собой не чуешь, как говорят охотники. В дополнение к бахилам – шаровары с болтающейся мотней чуть не по колено. В таких шароварах не подопреешь. Я пробовал охотиться в обыкновенных брюках, без мотни, – не выдержал.

– Понятно! – Майор улыбнулся. – Так вот почему у некоторых мужиков в таежных деревнях мотня штанов болтается, как мешок. Я думал – не умеют шить домашние портнихи.

– Наоборот, штаны с мотней и настоящие бахилы не всякий сошьет.

Майор достал из ящика письменного стола толстую тетрадь в коленкоровом переплете и что-то записал в нее, посмеиваясь себе под нос.

– Записываю местные речения, поговорки, присказки, побаски и редкие слова. Сибирь – амбар под семьюдесятью замками. Лес, горы, теснины, увалы, рассохи – вот и тайга! А в тайге – дырка в небо. Я, например, человек степной, с Дону. Люблю простор, ширину, чистоту полей… А здесь, в тайге, как в преисподней. И люди тут, скажу, темные, будто в шубах на свет народились. Кого ни копни – замок с секретом. Не так ли я говорю?

– Люди везде разные бывают. И хорошие, и плохие. Хорошим тайга – мать родная. Плохим – лютая мачеха…

– Вот-вот, Боровиков. Как это говорят: каждый кулик свое болото хвалит? Я – степи. Вы – тайгу. Только зачем же ее жечь?

– Тех, кто жгет тайгу, надо расстреливать, гражданин начальник, – отрубил Демид, прямо и твердо взглянув в глаза майору.

– Кстати, почему ветер называют здесь хиузом?

– Но хиуз – не ветер.

– Что же такое?

– Хиуз – едва ощутимое перемещение воздуха в мороз. При февральском хиузе, если выпустить пушинку из рук, она будто застынет в воздухе, в мгновение покроется куржаком и медленно опустится на землю. И вместе с тем идти с открытым лицом навстречу хиузу невозможно: обморозишь щеки. Старожил никогда не скажет: дует хиузом, а – тянет хиузом.

Майор построжел.

– Итак, продолжим разговор без хиуза, – сказал он, открывая следственное дело.

Но в эту минуту вошел милиционер и сказал, что один гражданин из Белой Елани просится к майору.

– Пусть подождет, – буркнул майор.

Однако приоткрылась дверь, и показалась голова Мамонта Петровича. Демид выпрямился, взглянул на односельчанина: «Мамонт Петрович! Неужели и он меня подозревает?!»

– Подождите, говорю!

– У меня разговор безотлагательный, – заявил Мамонт Петрович и вошел в кабинет. – По срочному делу, товарищ майор.

Пришлось майору прервать допрос арестованного и выслушать нежданного гостя.

Как только Демида увели из кабинета, Мамонт Петрович уселся на Демидово место и начал без обиняков:

– По ложному следу идете, товарищ Семичастный. Прямо надо сйазать: азат облапошила вас Головешиха! Боровикова занапрасно арестовали. Тайгу он не поджигал и в помыслах такого не имел. Определенно! Погодите! Тут вот какая штука. Соображать надо, товарищ Семичастный. Кто такой был Андрей Северьяныч, которого убили на пасеке? Предбывший белогвардеец, а потом кулаком заделался в Кижарте. Куда он стриганул во время раскулачивания? В каратузскую банду, которую собрал в тридцатом году Ухоздвигов. Слышали про такую фамилию?

Семичастный что-то слышал про Ухоздвигова. Бывший золотопромышленник, что ли?

– Самого Ухоздвигова давно в живых нету, – пояснил Мамонт Петрович. – Было у него пятеро сынов. Как известно, самый младший, Гавриил Иннокентьевич, который при Колчаке командовал карателями, и по сию пору в живых состоит. Провернулся через все мельницы и крупорушки.

– Ну, ну! И что же из этого следует?

– Хэ! А теперь прикиньте себе на уме: кто открыл геологам «смертное место»? Андрей Северьяныч. На том месте, как вот вчера говорила Агния Вавилова, браконьерничает какая-то банда. Сама видела, как завалили сохатого. Опознала Мургашку и еще каких-то двоих… Кроме того, кто-то попользовался золотишком. Есть там и шурфы, и инструмент, и все такое, приискательское. Так или нет?

– Мог сам Андрей Северьянович оставить такие следы.

Мамонт Петрович вздыбил плечи:

– Хэ! Тогда бы он повел Агнию Вавилову на то место без всякой оглядки! А тут у него поджилки тряслись. Говорил еще Агнии Вавиловой: «Поторопись, дева. Как бы не налетел черный коршун». Про какого «коршуна» речь шла, хэ?

Майор беспокойно вышел из-за стола, прошелся по кабинету. Доводы Мамонта Петровича начинали беспокоить. Что-то тут есть!

– Говорите, говорите. Я слушаю.

– Действовать надо, товарищ Семичастный. Без всякого промедления. В нашей тайге блудит матерый зверь. Определенно. Есть такая примета.

– Какая?

– Секретарь нашего сельсовета говорит, что был у него какой-то охотник за живыми маралами для зоопарка. Фамилия – Невзоров. Так будто. Где он сейчас, этот Невзоров?

– Н-да-а!..

– Двоеглазов, которому открыл Андрей Северьяныч «смертное место», похоже, что одним глазом смотрел на космача. Ну, старик, мол, то-се. Значения не придал особенного, а тут корень глубже всажен. «Смертное место» – ухоздвиговского рода заначка. Как вроде кладовка. Немало уже из-за этого «места» людей порешили. Вот я и думаю: не Ухоздвигова ли это рук дело?

– Это все ваши догадки?

– У меня, товарищ майор, особенный нюх на врагов Советской власти. Как у собаки на зверя.

– Значит, вы думаете, что в тайге сейчас Ухоздвигов и что он убил Андрея Северьяныча?

– Определенно. Больше некому. Отомстил за «смертное место», лишнего свидетеля убрал. И опять-таки Мургашка. Кто такой Мургашка? Собачью должность исполнял при поручике Гаврииле Ухоздвигове. Человек затуманенный. Вот еще Крушинин. И этот тоже погрел руки при Ухоздвигове.

Вот оно, какой фокус.

– Ну а зачем Ухоздвигову жечь тайгу?

– Хэ! По империалистической арифметике. «Не мое – и не ваше. Пусть все огнем горит». Как вроде окончательный итог подбил на сегодняшний день. Кроме того, принюхивайтесь к самой Авдотье. Хоть и была она моей супругой когда-то. Но не чиста.