Носорог для Папы Римского - Лоуренс Норфолк

Но что бы ему ни докучало, оно же от него и ускользало, и в конце концов дон Херонимо отмахнулся от этой мысли. В Бургосе Альваро был сообразителен, полезен — и слаб.

Таким он и останется, сказал себе Вич. Никакой тайны в этом нет. Просто ничего не изменилось.

Военный, судя по манере держаться… Кто еще это мог быть?

Солдаты бывают самые разные, сказал себе Сальвестро. А их манера держаться? Важная походка, заносчивость. Шляпа с пером на косматой голове. Эфес сабли — как можно выше, а гульфик панталон — как можно шире. Лучшими солдатами, это знал каждый, были валлоны, савояры, гасконцы, хорваты и корсиканцы. А еще далматинцы, но они просто ненормальные. Или взять аркебузиров: мрачные лица, покрытые оспинами и зеленовато-голубыми татуировками — пятнами от крупиц пороха. Они вертели в руках щетки банников и клочья набивки, а на марше к Прато один из них признался Сальвестро, что хранит запас восковых спичек у себя в заду, чтобы уберечь их от внезапных ливней. Швейцарские Reisläufer и Freihartse[48]занимались в их подразделении чем угодно, кроме того, чтобы драться, а бретонцев — их было несколько рот — можно было определить по черным крестам, намалеванным на лбу. Были солдаты толстые — эти едва ковыляли. И были худые, идущие легким шагом. Хороший копейщик всегда был в латах (самому Сальвестро обзавестись ими не удалось). Тяжеловооруженные всадники — из благородных — спали в кирасах и выезжали на поле боя в доспехах работы самого Миссальи, с ярко расцвеченными вымпелами, на лошадях размером с дом. Небольшие отряды оруженосцев и арбалетчиков поспевали за ними верхом на пони. Полевые командиры и Trossmeisters[49]были крупными, краснолицыми и крикливыми. Бомбардиры разговаривали на языке цифр, которого никто больше не понимал, а мастера обращения с arme blanche[50]разговаривали только с теми, кто мог проследить свою родословную до четырнадцатого колена… Сальвестро думал и о неподвижных фигурах, разбросанных по полям за Равенной, которые с наступлением сумерек походили на темные могильные насыпи. Была ли у мертвых манера держаться? Родольфо мало чем мог помочь с этим вопросом, который уязвил его неделю назад и до сих пор так и не отпускал.

— Говорю же, я его едва видел. Он стоял здесь, внизу, а я поднимался по лестнице. Сказал ему, что никогда ни с кем из вас не сталкивался, но если вдруг встречу, то передам его послание.

— А он, когда о нас спрашивал, называл наши имена? — не отставал Сальвестро.

Родольфо кивнул.

— Потом он вышел. Прекрасно разглядел его шляпу, если только это может чем-нибудь помочь.

Сальвестро, тряся головой, вернулся к Бернардо.

— Говорил же тебе, что это не он, — сказал здоровяк без особой убежденности в голосе.

После той ночи известие о «военном», осведомлявшемся о них, так и скакало за ним галопом, отбрасывая вперед тень, чтобы его поглотить. Они больше не осмеливались появляться в таверне, а теперь отправились туда только ради дона Антонио. В этот день он должен был вернуться из Остии с новостями о корабле и их товарищах по предстоящему плаванию. В свое время Сальвестро пришло в голову, что они могли бы сопровождать секретаря, но дон Антонио о такой возможности не упоминал, а у него, если оставить в стороне любопытство, не находилось повода самому спросить об этом. Вместо Остии им пришлось провести неделю в Риме, сидя как на иголках и смертельно скучая. Сальвестро прилагал все силы, чтобы найти какое-нибудь другое объяснение случившемуся, но в конце концов согласился с неоспоримым фактом: полковник каким-то образом их разыскал.

— Во всяком случае, — заметил Бернардо, — Родольфо сказал ему, что нас здесь не было.

За две ночи до этого Сальвестро пробудился со скользкой от пота кожей, а во тьме перед ним отпечатывался колышущийся образ полковника. Первая же мысль была отмечена тронутой гнильцой ясностью: Пора бежать… Он вертел ее на разные лады, но получалось одно: Выбирайся отсюда… В ушах звучало: Беги, беги, беги к морю…

Он сел на тюфяке и нащупал проделанную в нем дыру. Ножны были на месте. Если он будет осторожен, то они, обратившись в монеты, благополучно доставят его к северу от Альп. Один, без товарища, он ничем не отличается от любого другого оставшегося не у дел разбойника. Лежавший справа Бернардо мягко похрапывал. Слева слышалось жесткое дыхание Йорга. Сальвестро долго еще неподвижно сидел на своем матрасе.

— Он знал, что первым делом надо заглянуть сюда, — отозвался Сальвестро.

По ступенькам спустился огромный мешок и теперь, казалось, самостоятельно шагал в кухню. Его появление было отмечено приветственным стоном Родольфо. Короткие ноги появились и исчезли снова, когда мешок протискивался в дверь. Пока что никаких признаков Антонио. Сегодня, обещал он, будет назначен день отплытия. Время отбывать. Время отбывать. Время отбывать… Сальвестро неподвижно сидел на своем матрасе, глядя во тьму перед собой. Он представлял себе, как на следующее утро зажжется первая свеча и Бернардо, перевернувшись на другой бок, обнаружит, что товарищ исчез. Что тогда будет делать гигант? Сальвестро бесшумно потянулся за своей одеждой.

— Чего-нибудь поедим? — предложил Бернардо.

— Слишком рано, — отозвался Сальвестро.

В этот час они были единственными посетителями «Сломанного колеса». Из кухни донесся голос Родольфо:

— Нет. Это последнее слово.

С кем бы он там ни разговаривал, тот что-то пробормотал.

— Я сказал — нет. Есть нельзя. Я даже просто так не могу его раздавать.

— Может, возьмем хлеба? — гнул свое Бернардо, не слыша кухонных препирательств.

Лицо Сальвестро ничего не выражало. Он вспоминал, как ощупывал свои новые одежды, толстый бархат и хлопчатую бумазею, кружева и пуговицы. Монахи с неприкрытым изумлением разглядывали их, преображенных, но ни один не спросил, как это случилось. Только Йорг вообще не взглянул на них. Он теперь ничего не видел. Сальвестро случилось быть рядом, когда Ханс-Юрген то подносил к лицу приора свечу, то убирал ее, а тот говорил: «Нет, ничего. Совсем ничего. Это неважно…» Ему придется отказаться от своего пышного убранства, снова вырядиться бродягой. Он взвесил это, уже зная, что не уйдет, во всяком случае, не этой ночью. Мягкое похрапывание и хриплое дыхание приора убаюкали его и заставили лечь. Он заснул.

— Хлеба? Ну да, почему бы и нет?

Из кухни снова появился мешок — джутовая выпуклость, охваченная руками и подпираемая ногами. Покачиваясь, мешок двинулся к выходу. Сальвестро оттолкнул свой стул и направился на кухню. Мешок с трудом поднимался по ступенькам. К нему прилепился коренастый человек в белом одеянии пекаря, покрытом пятнами: спина коренастого напрягалась так, словно мешок пытался столкнуть его со ступенек. Сальвестро безразлично поглядел на неравную схватку, затем просунул голову в кухню. Родольфо тряс головой и бормотал что-то себе под нос. Он поднял взгляд на Сальвестро.