Сговор остолопов - Джон Кеннеди Тул

— Я прошел сквозь ад, — залепетал Игнациус, втаскивая Мирну за рукав куртки в прихожую. — Зачем ты ушла из моей жизни, распутница? Твоя новая прическа чарующа и космополитична. — Он схватил ее за хвост, прижал его к мокрым усам и с силой расцеловал. — Аромат копоти и окиси углерода в твоих волосах возбуждает меня намеками на блистательный Готам. Мы должны отправиться в путь незамедлительно. Я должен расцвести на Манхэттене полным цветом.

— Я подозревала, что что-то не так. Но такое. Ты в самом деле в очень плохой форме, Иг.

— Быстро. В мотель. Мои естественные импульсы исходят в крике, требуя высвобождения. У тебя есть с собой деньги?

— Хватит издеваться надо мной, — разозлилась Мирна. Она выхватила промокший хвост из лап Игнациуса и закинула за плечо. Волосы со звоном ударились о гитару. — Слушай, Игнациус. Я без гроша. Я в дороге с девяти часов вчерашнего утра. Как только я отправила тебе это письмо про то, что нужно делать с Партией Мира, я сказала себе: «Мирна. Послушай. Этому парню ведь одного письма мало. Ему нужна твоя помощь. Он быстро идет на дно. Достаточно ли ты идейна для того, чтобы спасти разум, разлагающийся прямо у тебя на глазах? Достаточно ли ты преданна, чтобы реставрировать руины этого менталитета?» Я вышла из почтового отделения, села в машину и просто поехала. И ехала всю ночь. Прямо. В том смысле, что чем больше я размышляла об этой твоей дикой телеграмме насчет Партии Мира, тем больше расстраивалась.

Очевидно, с достойными идеями на Манхэттене у Мирны не все обстояло благополучно.

— Я не виню тебя, — возопил Игнациус. — Разве не ужасна была та телеграмма? Полоумная фантазия. Я барахтался в глубинах депрессии много недель. После всех тех лет, что я провел бок о бок с матерью, ей вдруг взбрело в голову выскочить замуж, и теперь она не хочет, чтобы я путался под ногами. Мы должны уехать. Я не вынесу этого дома более ни секунды.

— Что? Кому понадобилось жениться на ней?

— Хвала Господу, что ты понимаешь. Сама видишь, насколько все стало смехотворно и невозможно.

— И где она? Мне бы хотелось очертить этой женщине контуры того, что она с тобой сделала.

— В данный момент ее голос крови проходит где-то неудачное прослушивание. Я не желаю ее больше видеть.

— Еще бы. Бедный ребенок. И что ты тут делал, Игнациус? Просто валялся в дурмане на кровати?

— Да. Много недель подряд. Я был обездвижен апатией невротического свойства. Помнишь ли ты эту мою бредовую фантазию об аварии и аресте? Я написал то письмо, когда мать впервые встретилась с этим распутным пенсионером. Именно тогда мой эквилибриум впервые покачнулся. С тех пор я непрерывно катился все дальше вниз, и перигеем стала шизофрения этой Партии Мира. Таблички, которые ты видела снаружи, стали просто еще одним физическим проявлением моих внутренних мук. Моя психотическая жажда мира, вне всякого сомнения, была просто желаемой попыткой прекратить боевые действия, развернувшиеся на этой крошечной жилплощади. Я могу быть только благодарен, что ты оказалась чутка настолько, чтобы подвергнуть анализу мою вымышленную жизнь, воплощавшуюся в тех письмах. Слава всевышнему, что эти сигналы бедствия оказались зашифрованы тем кодом, который ты смогла понять.

— Да я по одному твоему весу могу определить, насколько пассивен ты был.

— Я набрал его, нескончаемо валяясь в постели и пытаясь обрести утоление и сублимацию в еде. А теперь нам следует бежать. Я должен покинуть этот дом. Он вызывает у меня кошмарные ассоциации.

— Я давно говорила тебе: выбирайся отсюда. Пошли, давай соберем тебе вещи. — Монотонный голос Мирны оживился. — Просто фантастика. Я знала, что рано или поздно ты вырвешься ради того, чтобы сохранить свое душевное здоровье.

— Если бы я только послушался тебя раньше, мне не пришлось бы переживать весь этот ужас. — Игнациус обхватил Мирну и едва не размазал ее вместе с гитарой по стене. Он заметил, что она вне себя от радости — она нашла, наконец, законную идейную цель, настоящую историю болезни, новое движение. — На небесах тебе найдется место, моя распутница. А теперь — скорее прочь.

Он попытался вытянуть ее за собой на крыльцо, но она сказала:

— Ты разве не хочешь ничего взять с собой?

— О, разумеется. Все мои заметки и наброски. Они не должны попасть в руки моей матери. Она может заработать на них целое состояние. Ирония такого исхода была бы слишком велика. — Они вошли к нему в комнату. — Кстати, тебе не помешает знать, что мать моя наслаждается сомнительными знаками внимания фашиста.

— Да что ты?

— Да. Посмотри. Можешь вообразить, как они меня здесь терзали?

Он протянул Мирне одну из брошюр, которые мать подсовывала ему под дверь. «Ваш Сосед — Действительно Американец?» Мирна прочла надпись на полях обложки: «Прочтите это, Ирэна. Это полезно. В конце там есть несколько вопросов, которые можно потом задать вашему мальчику».

— Ох, Игнациус! — простонала Мирна. — Как же это все было?

— Травматично и ужасно. В данный момент мне кажется, что все они собрались где-то на бичевание какого-нибудь умеренного, выступление которого в защиту Организации Объединенных Наций мать подслушала сегодня утром в бакалейной лавке. Она бормотала об этом инциденте сегодня весь день. — Игнациус рыгнул. — Я пережил недели террора.

— Странно, что твоей матери нет. Раньше она постоянно где-то тут была. — Мирна повесила гитару на столбик кровати и растянулась на постели. — Эта комната. Как мы с тобой тут оттягивались — обнажали друг другу свои умы и души, сочиняли манифесты против Талька. Этот наш розыгрыш наверняка в школе до сих пор вспоминают.

— Я мог бы себе вообразить, — рассеянно ответил Игнациус. Только бы Мирна слезла с постели. Вскоре разум ее захочет обнажить и другие вещи. Как бы там ни было, из дома надо поскорее выбираться. Он залез в чулан — искал дорожную сумку, купленную ему матерью перед той катастрофической поездкой в лагерь для мальчиков, где он продержался один день, когда ему было одиннадцать лет. Он рылся лапами в куче пожелтевших подштанников, как собака, откапывающая кость, дугой отшвыривая исподнее назад. — Вероятно, тебе имеет смысл восстать с ложа, моя лилейная малютка. Нужно еще уложить блокноты, собрать все записи. Можешь заглянуть под кровать.

Мирна соскочила с влажных простыней:

— Я пыталась описать тебя своим друзьям в группе групповой терапии — как ты работаешь вот в этой самой комнате, наглухо закрывшись от всего общества. Такой странный средневековый разум в своей аскезе.

— Вне всякого сомнения, это их заинтриговало, — пробурчал Игнациус. Отыскав сумку, он набивал ее подобранными с пола носками. — Вскоре они смогут лицезреть меня во плоти.

— Погоди, пока они не услышат всю эту оригинальность, так и льющуюся из твоей головы.

— Хо-хм, — зевнул Игнациус. — Возможно, мамаша оказала мне великую услугу, решив повторно выйти замуж. Эти эдиповы узы уже начали меня тяготить. — В сумку отправился йо-йо. — Очевидно, по всему Югу ты проехала в безопасности.