Мальчик на вершине горы - Джон Бойн

– Мой отец был солдат, – сам того не ожидая, объявил он и удивился, до чего громко вышло.

Парни замолчали и уставились на него, а спавший проснулся, заморгал и заозирался:

– Что, уже Мюнхен?

– Что вы сказали, юный мужчина? – переспросил высокий, явный лидер в группе.

– Я сказал, что мой папа был солдат, – повторил Пьеро, жалея, что открыл рот.

– Это когда же?

– На войне.

– У тебя акцент, – заметил парень, подавшись вперед. – Говоришь ты хорошо, но ты ведь не немец, верно?

Пьеро покачал головой: нет.

– Дай догадаюсь. – Парень заулыбался и нацелил палец в самое сердце Пьеро. – Швейцарец. Нет, француз! Я прав?

Пьеро кивнул.

Парень поднял бровь и несколько раз потянул носом, словно пытаясь определить, чем это неприятно пахнет.

– И сколько же тебе лет? Шесть? Семь? Какой-то ты слишком маленький.

Пьеро, смертельно оскорбленный, выпрямил спину:

– Знаю. Но когда-нибудь я вырасту.

– Ага, лет через сто. А куда ты едешь?

– К тете, – ответил Пьеро.

– Она тоже француженка?

– Нет, она немка.

Парень задумчиво помолчал, а затем его лицо озарилось улыбкой, не предвещавшей ничего хорошего.

– А знаешь ли ты, малыш, что я сейчас испытываю? – спросил он.

– Нет, – ответил Пьеро.

– Голод.

– Ты не завтракал?

Услышав это, два других парня громко расхохотались, но тотчас стихли под грозным взглядом своего вожака.

– Завтракал, – спокойно произнес тот. – Причем очень вкусно. И обед тоже не пропустил. А еще перекусил на вокзале в Мангейме. Но все равно голоден.

Пьеро глянул на сверток с едой, лежавший на коленях, и пожалел, что не спрятал его в чемодан вместе с подарком Симоны. Два бутерброда он собирался съесть сейчас и один – в следующем поезде.

– Может, тут есть ресторан? – предположил он.

– Но у меня нет денег, – парень с улыбкой развел руками, – я всего лишь очень молодой человек, который служит Родине. Простой роттенфюрер, сын преподавателя литературы. – Хотя, конечно, повыше чином, чем эти два презренных и жалких типа из «Гитлерюгенда». Твой отец богат?

– Мой отец умер.

– На войне?

– Нет. После.

Парень поразмыслил над этим.

– А мама твоя наверняка очень хорошенькая. – Он потянулся и дотронулся до щеки Пьеро.

– Мама тоже умерла, – ответил Пьеро, отстраняясь.

– Какая жалость. Тоже француженка, надо думать?

– Да.

– Тогда это не так уж и важно.

– Брось, Курт, – сказал парень у окна, – оставь его, он еще ребенок.

– Голос прорезался, Шленхайм? – рявкнул Курт, стремительно оборачиваясь к приятелю. – Тебе, похоже, пока ты спал и храпел как свинья, память отшибло? Забыл порядок?

Шленхайм нервно сглотнул и замотал головой.

– Приношу свои извинения, роттен-фюрер Котлер, – краснея, промямлил он. – Я осмелился говорить без разрешения.

– Что ж, в таком случае повторяю, – Котлер опять переключился на Пьеро, – я голоден. Мне бы хоть что-нибудь съесть. Но постой-ка! Что это? – Он улыбнулся, сверкнув очень белыми зубами. – Бутерброды? – Он подался вперед, схватил сверток и понюхал его. – Похоже. Кто-то их тут забыл.

– Это мои, – сказал Пьеро.

– На них что, написано твое имя?

– На хлебе нельзя писать, – ответил Пьеро.

– В таком случае откуда нам знать, что они твои? Я нашел их и объявляю своим трофеем. – Котлер развернул бумагу, взял бутерброд, умял его в три укуса и уставился на следующий. – Вкуснятина.

Последний бутерброд он предложил Шленхайму, но тот отказался.

– Не хочешь есть? – спросил Курт.

– Нет, роттенфюрер Котлер.

– А разве не у тебя в животе урчит? Жри давай.

Шленхайм слегка дрожащей рукой потянулся за бутербродом.

– Молодец, – ухмыльнулся Котлер. – Жаль, больше нет. – Он, глядя на Пьеро, пожал плечами: – Было бы, я бы обязательно тебе дал. Видок у тебя, как будто с голоду помираешь!

Пьеро смотрел на обидчика и очень хотел высказать все, что думает о больших мальчишках, которые крадут еду у маленьких, однако что-то в Котлере – причем отнюдь не его габариты – словно бы говорило: лучше помолчи, а то хуже будет. В любом споре Пьеро проиграл бы. Глаза защипало, но он решил ни за что не плакать, уставился в пол и яростно заморгал, прогоняя слезы. Котлер чуть качнул носком ботинка, Пьеро поднял голову, и в лицо ему ударил пустой мятый пакет. Котлер вернулся к разговору с приятелями.

С той минуты и до самого Мюнхена Пьеро не раскрывал рта.

Через пару часов поезд подъехал к станции. Гитлерюгендовцы собирали вещи, а Пьеро мешкал, дожидаясь, пока они уйдут. Потом они остались в купе вдвоем с роттенфюрером Котлером; тот глянул вниз и наклонился прочитать, что написано у Пьеро на лацкане.

– Тебе здесь выходить. Твоя станция. – Он говорил так, будто никогда и не издевался над Пьеро и просто хотел помочь. Он сорвал с лацкана Мюнхен и вгляделся в оставшуюся бумажку.

Зальцбург.

– А, вижу, ты не в Германию едешь. В Австрию.

Внезапная паника охватила Пьеро. Он не желал вступать в беседу с этим парнем, но понимал, что спросить необходимо.

– А ты не туда, нет? – Пьеро в дрожь бросало при мысли, что они опять окажутся в одном поезде.

– Куда, в Австрию? – Котлер подхватил с сиденья ранец и направился к двери. Потом улыбнулся, сказал: – Нет. – И уже хотел уйти, но передумал и обернулся. – Пока что нет, – он подмигнул, – но скоро. Очень скоро, надеюсь. Сейчас у австрияков есть место, которое они называют домом, но в один прекрасный день… пфф! – Он сжал кончики пальцев и быстро развел их, губами изобразив взрыв, расхохотался, вышел из купе на платформу и пропал из виду.

До Зальцбурга было меньше двух часов, Пьеро очень устал и проголодался, но, несмотря на изнеможение, боялся заснуть и пропустить свою станцию. Он мысленно рассматривал карту Европы, висевшую на стене его класса в Париже, и думал, где тогда может очутиться. Где-нибудь в России, наверное. А то и дальше.

Он ехал в вагоне один и, вспомнив о подарке, который Симона вручила ему на вокзале в Орлеане, достал его из чемодана, снял обертку и провел пальцами по названию книги.

Эрих Кестнер, прочитал он. Эмиль и сыщики[3].