Красно-коричневый - Александр Проханов

Нечто ослепительное, великолепное померещилось Хлопьянову в этих словах. Родное, пьянящее, ради чего стоит жить и дышать, отвергнуть уныние, кинуться вновь в мечту, в заповедную цель. Так хотелось в это поверить, – в существование великого замысла, великого учения о бессмертной России, готовой к новому чудесному взлету. В то знание, которое он тщетно искал, переходя из партии в партию, от вождя к вождю, от одного витии к другому. Стоящий перед ним человек, то грубый и жестокий, то лукавый и тихий, то любящий и молящий, был из тех, кого он, Хлопьянов, искал. Нашел, наконец, на кровле одинокого дома.

– Как станете действовать? В чем ваша сила? Какова моя функция?

– Надо срезать послойно омертвевшие ткани. Мы срезали Горбачева, он лежит в корыте с очистками. Срежем чеченца Хасбулатова, кинем в то же корыто. Очистим место от Гайдаров, Шахраев, Явлинских, – вот уж кого ненавидят! Следом за ними – Ельцин. Выставим печень Ельцина рядом с мозгом Ленина! А затем начнем созидать. Нас много, достойных, отважных. Но людей все равно не хватает. Ты нам нужен. Иди к нам!

– Где и кто ваши люди?

Каретный протянул руку в дождь. Повел по туманному горизонту, и казалось, кончики его пальцев слабо светятся, как люминесцентные трубки.

– Они везде… Они скрыты за кремлевскими стенами в самом близком окружении президента…

Там, куда он указывал, пламенели кремлевские звезды, окруженные алым заревом. Белые, как лед, возносились соборы, окутанные млечным испарением.

– Они в Генштабе, в Министерстве обороны, на самых ответственных, ключевых местах, связанных с «ядерной кнопкой»…

Там, куда он указывал, светилось, словно белый пиленый сахар, министерство на Арбатской площади, его окна светились в ночи.

– Они в церковных приходах, в патриарших канцеляриях, в кружках православных философов…

Его рука, пробираясь сквозь сумрак, нащупала в дымке золотые кресты, резные колокольни и башни Новодевичьего монастыря. Кресты от его прикосновений слабо звенели, и от этого звона дрожала золотая рябь на Москва-реке, катились золотые бусины поезда, бежавшего по метромосту.

– Наши люди в разведке, отслеживают ситуацию в мире, добывают информацию из засекреченных центров противника…

Он указывал вдаль, где, похожий на желтую зарю, горел Хаммер-центр, и за ним по движению огненных пузырьков угадывалась Беговая и Полежаевская со стеклянной ретортой – зданием военной разведки.

– Наши люди в банках, контролируют финансовые потоки, финансируют наши боевые и политические операции…

Он указывал на далекие кровли, на которых загорались и гасли огненные письмена, – названия банков, промышленных корпораций и фирм.

– Они на университетских кафедрах и в торговых киосках, в иностранных посольствах и в развлекательных ночных заведениях…

Он вел рукой, прикасаясь то к озаренному зданию Университета, похожему на зажженный в ночи костер, то к мишуре торговых лотков на проспекте с миганием разноцветных лампочек, то к огненному колесу в Парке культуры, то к белой, наполненной ядовитым кипятком мэрии. Казалось, Москва откликается на его прикосновения миганием реклам, пульсацией мостов, бегом беззвучных туманных корпускул, пропадавших в дожде. Город слышал его, подчинялся ему, посылал зашифрованные сигналы и коды. Передавал информацию, скрывая в своем огненном неясном орнаменте огромную тайну заговора.

– Наши люди везде! Они подымутся по первому слову! Хочу, чтобы ты был с нами, разделил радость победы!

Пленительное, желанное улавливал Хлопьянов в словах Каретного. Напрасно он мучился и искал. Напрасно сомневался, не верил. Был готов на последний отчаянный шаг непосвященного безумного одиночки. Существует мощный законспирированный союз патриотов, неразгромленная разветвленная оппозиция. У нее есть ум, деньги, организационный талант, боевые формирования, средства агитации и контрразведки, средства маскировки и дезинформации. Он, Хлопьянов, был введен в заблуждение умной конспиративной игрой патриотов. Видел в них врагов и только теперь, вознесенный на кровлю дома, познал истину – существование тайного плана, направленного на спасение Отечества.

Он чувствовал облегчение, любовь к Каретному. Больше не надо было скрываться, действовать в одиночку, изнурять себя безнадежными безответными поисками. Он нашел друзей и союзников. Может слиться с ними, прислониться к ним, у них искать защиту и вдохновение.

Смотрел на Каретного, на его мокрое близкое лицо, и оно ему казалось мужественным и прекрасным. Они стояли не на черной железной крыше с покосившимися антеннами и ржавыми вентиляционными трубами, а на стеклянно-золотистой палубе небесного корабля, созданного из неизвестных, неземных материалов.

– Мы поручим тебе очень важный участок работы! Ты будешь бороться с врагами Отечества, где бы они ни находились! В посольствах Америки или Китая! В торговой лавке или в Доме Советов! Мы дадим тебе огромную власть, ибо верим, ты распорядишься ей во благо России! Мы дадим тебе огромные деньги, ты не будешь ни в чем знать нужды и распорядишься этими деньгами во благо России! Мы обеспечим тебя уникальной информацией, и она сделает тебя непобедимой, с помощью этой информации ты разгромишь врагов России! Я проверял тебя, подвергал испытаниям, и ты выдержал все искушения! Предлагаю, вступай в наш союз!

Каретный казался Хлопьянову огромным, прекрасным. Его мокрая одежда прилипла к атлетическим мускулам. Его лоб светился, словно был из белого мрамора. Его глаза сияли, а говорящие губы вместо слов порождали огненные видения. Он возвышался над Хлопьяновым на фоне ночного города в многоцветных туманах и радугах, и казалось, с этой кровли видны неоглядные дали, пустыни и тундры, дельты великих рек и вершины великих хребтов. Каретный в своем всеведении царил над миром, вручал Хлопьянову власть над земными пространствами.

Это было высшее наслаждение, сладчайшее, ниспосланное ему чудо. Его душа раскрывалась в цветок. Раскрывала упругие свежие лепестки, готовая вспыхнуть в своей сокровенной огненной сердцевине.

Но – легчайший поворот головы, порыв холодного ветра, брызги ледяного дождя и какой-то мучительный звук, словно ударилась о крышу мертвая птица. И больная память о том, что это уже было когда-то. Кто-то стоял на кровле разоренного храма, изведенный долгим постом, и другой, великолепный и сильный, искушал его, предлагая богатства и царства.

Хлопьянов очнулся. Стеклянная палуба небесного корабля лопнула, как мыльная пленка. Он снова упирался замерзшими стопами в ржавое железо, из соседней вентиляционной трубы несло зловоньем, а над городом, над его черным пятнистым пространством взвилась, словно где-то замкнулось электричество, искристая спираль. Как жгут, роняя искры, унеслась ввысь.

Он смотрел на Каретного. Тот был рядом, скрючился от холода, дышал ядовитым ртутным паром. Одна половина его лица дрожала, натертая блеском. Другая была черная, как уголь, и на ней одиноко и дико светился выпуклый глаз.

– Я услышал тебя, – сказал Хлопьянов. – Буду думать… А теперь я пойду…