К развалинам Чевенгура - Василий Голованов

– Что будем делать? – спрашивает Ольга.

– А что делать? Сажать на скотч.

Мы распаковываем фотографии и, захватив катушку скотча, направляемся к полкам, на фоне которых состоится наше последнее выступление. Немедленно откуда-то появляется мужичок с курчавыми, как у фавна, волосами, держа в одной руке коробочку острых маленьких гвоздиков, похожих на граммофонные иглы, а в другой руке – аккуратный, нужного веса молоток.

– Вот это дело, – не боясь быть понятым, вслух рассуждаю я. – Мужик – сразу сообразил.

Мы стараемся развесить фотографии поэффектнее, чтобы «Север» так и стоял у всех перед глазами.

– Давай сюда этот пейзаж… Так… А сюда портрет старика…

– А что, – вдруг заинтересованно (по-французски) спрашивает понятливый мужик, – по-русски тоже будет «портрет», «пейзаж», как и по-португальски?

– Ну да, – говорю я.

Он, выходит, португалец.

– Абажур? – продолжает интересоваться мужик.

– Конечно, «абажур».

Лицо его выражает высокую степень удовлетворения.

Через полчаса, когда мы заканчиваем развеску, зал магазина уже полон. Я вижу среди публики Николя Планше с девушкой, Колетт Олив (чей дом так памятен мне по Провансу), весь коллектив издательства «Verdier», и огромное множество других людей, которых я не знаю, но которые все почтительно здороваются с Элен, успевшей как следует прихорошиться с дороги, сделать прическу и облачиться в какое-то дымчатое платье.

– Добрый день, – бочком протиснулась ко мне Колетт. – Поскольку Жерар еще в провинции, он поручил мне сделать вам одно предложение. Я полагаю, после выступления мы сумеем обсудить? Если, конечно, вам интересно работать в русле программы издательства…

Внезапная догадка осенила меня:

– Скажите, Колетт, а здесь, у Чана, есть Малларме?

– Малларме у Чана? Ну разумеется, есть!

Она что-то коротко сказала непонятливой старшей, и та, совершенно прояснев умом, мигом притащила откуда-то двухтомник Малларме – такой же, какой подарил мне Пьер.

Я наугад открыл книгу и прочел:

«Каждая душа есть мелодия, и требуется ее подхватить: на то есть у всякого своя флейта или скрипка…»

– Вы прекрасно все понимаете, – таинственно улыбнулась Колетт. – Речь идет о серии современных русских авторов. Жерар хочет, чтобы ее составили вы…

Элен подошла и заняла место за столиком.

– Здесь все наши, – сказала она. – Так что не подведите.

«Все наши». За исключением Армана Гатти и Жерара, пожалуй, все, подумал я. Поэты и переводчики, актеры и художники, книгопродавцы-романтики и авантюристы, партизаны глагола «быть», решившиеся «быть» во что бы то ни стало, даже если это сведет на ноль возможность «иметь». Я вспомнил Сен-Мало и подумал, что среди публики мне жестоко не хватает Фредо Тонолли, уехавшего уже, видимо, на Чукотку, и Кеннета Уайта, занимающего свою партизанскую позицию в Бретани, Жоселины Олливье-Анри, на свой страх и риск изыскивающую драгоценную словесную руду на дальнем берегу Гренландии… Я бы еще хотел видеть тут «горных философов», Ивана Миньо, Жана-Франсуа и, разумеется, Пьера Ландри, но все они были заняты охраной неведомых высот у плато Тысячи Коров и не могли покинуть свой пост.

Итак, Малларме. Это пароль. Я кашлянул и начал:

– Я хочу представить вам свою книгу, выпущенную издательством «Verdier». Это книга о необходимости быть верным долгу. О необходимости во что бы то ни стало реализовать свои детские мечты – потому что это лучшее, что есть в нас… Потому что только через это мы обретаем возможность быть.

Зал ответил сочувственным шевелением.

– Я расскажу, как пытался проникнуть в сказку, в волшебный мир. Ибо в детстве мы все в него верим. И если бы эта попытка удалась, – это было бы действительно грандиозным прорывом. Но она не удалась. И все же она была предпринята. И даже, – я сглотнул, – она не была совсем уж неудачна…

Через два часа, когда мы с Элен уже ничего из себя не представляли от усталости, аудитория была наконец удовлетворена. В первый раз у меня было впечатление выдержанного экзамена. Я настолько выдохся, что решил отложить разговор с Колетт, хотя он очень заинтриговал меня.

– В конце концов, у нас еще будет завтра, – улыбнулась она.

– О, завтра. Несомненно, будет завтра. Теперь всегда будет завтра, – сказал я.

19 августа 2008 года. Текст, начатый 11 июня, написан. Значит, работа над ним заняла 70 дней лета. Лето, следовательно, прошло недаром. Некоторая сумма денег взята взаймы два дня назад. При нормальной, без срывов, партизанской жизни их должно хватить на две недели. Завтра утром, когда я проснусь, этот сюжет уже не будет мучать меня родами, он уже выйдет из меня, как ребенок. Я окажусь во внезапной пустоте, как бывает всегда, когда точка поставлена и надо начинать новую жизнь. Я даже не знаю, что именно начинать. Понятия не имею. Но это не слишком волнует меня сегодня. Потому что завтра – будет завтра. И всегда – покуда, как Элен, я буду искать, находить и подхватывать мелодию собратьев по духу. Все остальное, в общем, не важно.