Словарь Ламприера - Лоуренс Норфолк

Новое утро застало Назима на его посту у входа в переулок Синего якоря. Ле Мара тоже ждал в сотне ярдов от него и в сорока ярдах от двери, из которой пару часов назад уже вышел бодрым шагом маленький человек. Погода стояла прекрасная; небо было чистым и холодным. Дул порывистый северо-восточный ветер. Назим всю ночь провел в борьбе со своими кошмарами, ворочаясь на холодном полу подвала, и теперь, при свете дня, образы его видений снова стали возвращаться к нему. Ламприером мог оказаться любой. Даже маленький человек, возвратившийся домой через несколько часов после того, как январское солнце спряталось за крышами домов, показался Назиму подозрительным. Женщина, ведущая за руку ребенка, с любопытством уставилась на смуглого мужчину в широкополой шляпе, проходя мимо. Какой-то рабочий заглянул ему в глаза, прежде чем Назим успел отвести от него испытующий взгляд. Потом Назим увидел, что прямо к нему приближается высокий молодой человек. В его походке было что-то знакомое; потом Назим заметил блеск серебряной оправы его очков с толстыми линзами. Он узнал того самого юношу, которым он прикрылся в толпе перед трактиром, и отступил в тень, прижавшись к стене дома. Но молодой человек не смотрел по сторонам и все равно не заметил бы его. Назим увидел, как юноша вошел в дверь, за которой несколько минут назад скрылся маленький человек.

* * *

«А», «В», «С»… Ламприер чихнул. «D ». Он вытер нос и подумал, что неплохо бы протереть и очки. «Е». Он чихнул еще раз. В глубине души Ламприер слегка недолюбливал букву «Е». Ему не нравилось и то, как она выглядит, и в особенности то, как она звучит. В этой букве было что-то обманчивое. «И-и-и». Но разве эта буква когда-нибудь произносится именно как «и-и-и»? Ее причуды заставляли всерьез задуматься о том, что английскому языку не обойтись без новой гласной «э», «йэ», «йы»… В звучании этой буквы чувствовался какой-то дополнительный глухой призвук, все время подстраивающийся под соседние согласные (особенно если рядом была буква «R »), и Ламприер, размышляя об этом, всякий раз убеждался в том, что это на самом деле не буква, а маленький лживый иероглиф; «Е», э-э-э, иэыгх… Ламприер посмотрел на лежавшую перед ним страницу и понял, что левая линза его очков все еще грязная. Он снова протер очки.

Страница начиналась со статьи «Эврип» — узкий пролив между островом Эвбея (тремя страницами раньше) и побережьем Беотии (уже в типографии). Капризы его течения были настолько необъяснимы и неописуемы, что Аристотель даже вынужден был прыгнуть в этот пролив, чтобы изучить его как следует. Течение либо оставалось постоянным в первые восемнадцать дней каждого месяца (а согласно некоторым авторам — первые девятнадцать дней), а потом становилось неправильным, либо оно менялось четырнадцать раз за месяц. EuripioMobilior — «Я колеблюсь, словно воды Эврипинского пролива», — в смысле «я непостоянен»: эту фразу Ламприер помнил из писем Цицерона к Аттику. «Джон Ламприер. Двадцать третье января 1788 года», — вывел он в конце страницы.

От ветра, дунувшего в трещину оконной рамы, верхняя страничка лежавшей рядом стопки бумаг приподнялась и плавно спустилась на пол. Два дня назад Септимус, ободренный дифирамбами Кейделла, попросил Ламприера собрать законченные статьи. Воодушевление Септимуса передалось Ламприеру, и он наконец собрался с духом, чтобы приступить к букве «Е», и первое время даже наслаждался работой; но теперь вдохновение куда-то улетучилось. На разорванное пальто Септимус не обратил внимания. Ламприер рассказал своему другу о встрече с вдовой и о профессорах, снимавших у нее комнату. Он ударился в долгие разглагольствования о китах, тайных проливах между морями и загадочном исчезновении капитана Нигля; Септимус немного послушал его, откровенно заскучал и удалился, прихватив с собой пачку бумаг. Вскоре пошел дождь.

Ламприер водворил на место упавшую страницу, прикрыв ею статью об Эмпедокле. Невероятная история вдовы от пересказа не стала выглядеть более правдоподобной, особенно в том, что касалось китов, да и странного исчезновения Нигля вместе с кораблем и командой… Эмпедокл, почувствовав приближение смерти и пожелав, чтобы его считали богом, превратился в облачко пара, бросившись в огненную гору Этна. С точки зрения Ламприера, таинственный уход в небытие капитана Нигля был чем-то похож на смерть Эмпедокла. Нигль действительно покинул этот мир, но куда он ушел? Тайна гибели Эмпедокла была раскрыта благодаря сандалии, выброшенной из жерла вулкана. Ламприер попытался представить себе различные предметы одежды капитана Нигля и то, какая судьба могла их постичь: шляпа, выброшенная на побережье Аракана, сапоги, курсирующие между Средиземным и Красным морем, полосатая шерстяная фуфайка, всплывшая посреди Темзы… Снова дунул ветер, и стекла в окне задребезжали. Из разрезанного брюха голубого кита достают полусгнившие брюки…

Вдова полностью посвятила себя памяти погибшего мужа. Может быть, Компания и впрямь виновна в его исчезновении, но хотя ярость вдовы и была неподдельна, ею руководило не желание мести, а чувство вины. Где-то близко от этих раздумий блуждали воспоминания об отце, то наплывая, то откатываясь назад, как отлив, — легкая зыбь на озере. И еще — Пеппард! Этот небольшой человечек вошел в жизнь Ламприера почти как комический персонаж, извиняясь за то, что вдова колотила Скьюера туфлей. Но тот же Пеппард в холодной комнате в переулке Синего якоря помог ему разобраться с соглашением. Ламприер тогда никак не мог понять первое слово. Потом он припомнил все неловкие моменты того вечера, странные недомолвки этого человека, который когда-то был, по-видимому, любовником красотки Нигль, а теперь вынужден был примириться с ролью скомпрометировавшего себя адвоката, оставшегося не у дел, навсегда опозоренного и смешанного с грязью: старый мальчик на побегушках, потерянная фишка в игре, которую супруги Нигль затеяли против Компании.

Ламприер склонился над бумагой и снова взял перо. Однако Пеппард умолчал о своей связи с вдовой, и потом, оставалась еще проблема с соглашением. Пусть даже возможность стать наследником огромного богатства, предоставлявшаяся Ламприеру по этому соглашению, была совсем призрачной, но адвокат обязан был о ней упомянуть. Ламприер вспомнил, как вдова, разбушевавшись в конторе Скьюера, внезапно взяла себя в руки и успокоилась. Она сделала это не ради Септимуса и не ради Ламприера! Это было сделано для Пеппарда. Вдову продолжало что-то связывать с адвокатом, и хотя Ламприер понимал, что его подозрения во многом надуманны, он продолжал над ними размышлять, движимый скорее любопытством, чем страхом. Потом он устыдился собственных мыслей.

Он принялся обдумывать слово, которое собирался написать. Итак, Эврип. Снова Греция. Его перо медлило коснуться страницы, и наконец любопытство взяло в нем верх над неловкостью. Он поднялся из-за стола, натянул грязно-розовое пальто и покинул Эврипинский пролив на произвол судьбы.

Когда Ламприер постучался в дверь, Пеппард лежал в постели, прикрывшись концом матраса, и читал. Он поднял голову слишком резко и заворочался в проволочной сетке кровати, которая только с виду казалась упругой. Бумаги, которые изучал Пеппард, рассыпались и застряли в ячейках сетки. Сетка провисла под тяжестью матраса (слегка уменьшившейся за двадцать лет честной службы) и под весом барахтавшегося на ней Пеппарда, и хрупкие, пожелтевшие от времени бумаги при этом чуть не пострадали безнадежно. Пеппарду наконец удалось побороть кровать и подняться.