Кофе на утреннем небе - Ринат Валиуллин

Алиса: Ты меня не догоняешь.

Максим: Подожди, сейчас переключусь на четвёртую. Я понял про детей. Но учти, размножаться будем в благоприятном месте.

Алиса: Сегодня как раз получила оттуда письмо.

Максим: От кого?

Алиса: От тебя.

Максим: Я вроде бы не писал.

Алиса: Когда шла по аллее, оно упало мне прямо в руки, жёлтое, скукоженное письмо. Я сразу всё поняла: жёлтый – цвет расставания и измены. Ты сожалеешь, ты мёрзнешь от одной мысли, что я уйду, ты до сих пор сохнешь по мне. Знаешь, что я с ним сделала? Скомкала и в урну.

Максим: Чувствую себя гербарием.

Алиса: Усох от любви?

Максим: Как ты с ним рассталась?

Алиса: Безболезненно.

Максим: Значит, заранее побеспокоилась об анестезиологе?

Алиса: Мне нужен художник, а не анестезиолог. Я люблю его.

Максим: А он?

Алиса: А он любит вино.

Максим: Понимаю, не хочешь быть закуской.

Алиса: С умными женщинами легко: их можно брать, пока они думают.

Максим: Что ты думаешь по поводу того, что очень много великих художников с психическими расстройствами?

Алиса: В голове все расстройства от недостатка красок. Надеюсь, ты не про себя?

Максим: Точно, купи мне холст 30х40, карту мира и карту звёздного неба. Может, всё же лучше анестезиолог?

Алиса: Дурак. Жду тебя. Лю.

Алиса оставила телефон на столе и взяла забытый дневник:

Странное осеннее билось в окно, то ли настроение, то ли животное, сотворённое из опавших листьев лета, из безнравственных порывов ветра, из прозрачного холода отношений. С одной стороны, мне хочется плюнуть на всё и начать новую жизнь, может быть, даже в новой стране, с новыми людьми… Но с другой – зачем я тогда сегодня делала уборку?

Воскресенье – непутёвое дитя субботы и понедельника, – написала она чуть ниже и добавила: – Было весело заниматься любовью с утра, особенно в понедельник, особенно, когда опаздываешь на работу, особенно с тем, в ком души не чаешь. Да, на чай времени сегодня не осталось.

* * *

Максим: Тебе с чем чай?

Алиса: Лучше вино.

Максим: Останешься сегодня?

Алиса: Не, я люблю спать дома. Иногда я не нахожу себе места даже дома, не то что в гостях. А когда меня пытаются положить, вовсе начинаю чувствовать себя вещью.

Максим: Вроде как собиралась.

Алиса: Да. Даже бельё белое надела.

Максим: А я красное вино к антрекотам.

Алиса: Почему вино подбирают к еде, а не к белью?

Максим: Вино будем менять или бельё?

Алиса: Пойми, что женские капризы – это коралловые рифы, за которые ты можешь ухватиться, чтобы не утонуть в океане моих чувств.

Максим: Я понял, значит, и то и другое. Признаю, твои коралловые рифы бесценны. Сплю и вижу, когда ухвачусь.

Алиса: Люди бесценны – пока на них не навешают ярлыков.

Максим: Ты опять про бельё?

Алиса: Скоро начну кусаться.

Максим: Скорее бы уже.

Алиса: Давай завтра.

Максим: Не скрою, что иногда после таких слов я от тебя устаю.

Алиса: Ничем не могу помочь, моя скамейка запасных пуста. Так что играй. Думаю, тебе надо перейти из защиты в нападение.

Максим: Ты ангел.

Алиса: Нет, я тренер.

Максим: Ангел-тренер.

Алиса: Да, хватит заливать, какой я ангел? У меня и крыльев-то нет.

Максим: С такими ногами зачем тебе крылья!

Алиса: Чтобы скакать.

Максим: Для этого точно крылья не нужны.

Алиса: А что нужно?

Максим: У меня есть сыр. Козий.

Алиса: Козий я не люблю.

Максим: Почему?

Алиса: Так. Напоминает одного козла. Живёшь-живёшь с человеком, а потом понимаешь, что он – животное.

Максим: Бросай, пока не подсела.

Алиса: Как? У меня к животным любовь особая взаимная, их не бросишь.

Максим: Самая сложная штука в жизни – это взаимность. Одному всегда кажется, что его недолюбливают.

Алиса: Да, со штукой в кармане сейчас тяжело рассчитывать на взаимность.

Максим: Неужели ты так корыстна?

Алиса: Ещё бы, а то наберут взаймы. Потом ходи по пятам, чтобы вернули. Кредиты отравляют жизнь.

Максим: Так нечего давать.

Алиса: У моего рта теперь даже поцелуя не выпросишь. Без любви.

Максим: Правильно. Никогда не целуй нелюбимых. Ты можешь отравиться.

* * *

Мы сидели на гранитных плитах набережной, точнее, сидел я, опершись о парапет, а она укрывала своим телом мои колени. Наши взгляды купались в Неве.

– Представляешь, что когда-нибудь мы окажемся по ту сторону таких же плит.

– Смерть меня не пугает. Лет сто двадцать мне хватило бы, я думаю.

– А что пугает?

– Раньше пугала старость. А теперь нет, хочу ощутить, что ощущает женщина увядая, чувства которой уже никому не нужны. Как ты думаешь, что?

– То же самое, что недельная роза в вазе со старой водой, где вода – это её среда, – смотрел я на проплывающие кораблики. Они махали нам руками, то ли завидовали, то ли здоровались.

– Нет никакого кризиса среднего возраста, да, и что такое кризис среднего возраста. От двадцати пяти до пятидесяти, кризис может быть только творческий или экономический, скорее даже только экономический, причём как от недостатка денег, так и от избытка. И последний практически неизлечим, так как не к чему стремиться, но мне до последнего было далеко, я занимался самоидентификацией, рассматривая свою жизнь то в микроскоп, когда чувствовал себя ничтожеством, то в телескоп в приступах величия.

– Неприятности – это своего рода аллергия на внешнюю среду. А что касается твоего кризиса среднего возраста, то пройдёт.

– Разве я сказал, что моего? – прикрывал я своими ладонями её грудь от лишних взглядов, будто та стеснялась того, что была сегодня без бюстгальтера.