Позвони в мою дверь - Наталья Нестерова

И это мог сделать каждый. Каждый! Я никому не верю.

— Так уйди с этой работы! — возмущалась Валя. — Ради чего терпеть? В деньгах ты не нуждаешься.

— Не понимаешь! — восклицала Зина. — Никто меня не понимает!

— Тогда, возможно, проблема в тебе?

Проще всего сорвать свое настроение на близких. Зина гневно обвиняла Валю: та-де за порогом своего дома ничего не видит, сидит на перинах с мужем-увальнем и настоящей жизни не знает, а советовать берется; посмотрела бы Зина на нее, попади Валя в такой переплет.

Неделю они не общались. Валя позвонила первой, сделали вид, что размолвки не было. Но сестра решительно отказывалась слушать длинные перечни служебных горестей Зины.

— Это самоистязание, — заявила Валя. — Я тебе в нем не помощница.

* * *

Петров не спал, прислушивался к шорохам за стеной. Кажется, всхлипы. Плачет?

— Наш взаимный маразм затянулся, — сказал он вслух и вскочил с кровати.

Ахнул от боли — резко наступил на многострадальную ногу. Переждал, пока боль утихнет, и пошел к жене.

— Молчи, — велел ей, ложась рядом и обнимая. — Не говори ни слова.

Зина долго не могла расслабиться, убрать прижатые к груди руки. Петров нежно и неторопливо целовал ее. Петров ли это был? Как бы Петров — его приемы, повороты, его руки — все вспомнилось.

Но одновременно и чужой мужчина — новый, незнакомый. Возможно, борода тому виной. Она щекотала и кололась.

В какой-то момент Зина почувствовала, что ее тело отзывается на ласки, накатывает волна возбуждения. Но это был не привычный ответ супругу. Другой мужчина, хоть и в обличье Петрова, разбудил ее чувственность. Мысль «Я изменяю мужу» не испугала, не погасила желания, напротив, подхлестнула его.

— Вот видишь, — удовлетворенно пробормотал Петров, — ты тоже соскучилась. Правда, соскучилась?

Зина закрыла ему рот ладошкой — не говори.

Под пальцами бархатились чужие усы и борода.

Она стонала и извивалась. Все ее горести и обиды нашли выход, улетали из ее тела вместе с прерывистым частым дыханием. В финале Зина так закричала, что теперь Петрову пришлось закрывать ей рот поцелуем.

* * *

Утром ее разбудили ласки мужа. Будто проспала полгода, не было печалей и разлуки. Сейчас она повернется на спину, почувствует его тяжесть.

Борода защекотала ее обнаженную грудь. Губы Петрова, обрамление чужое. Вспомнились ночные фантазии. Другой! И пусть! Зина неожиданно крепко обняла Петрова, потребовала прекращения нежных прелюдий. Едва не сказала грубо вслух: «Ну, давай же. Другой! Сильно и мощно, как ты умеешь, как делал прошлой ночью». Она стиснула зубы, замотала головой. Другой оправдал ее надежды.

Они лежали обнявшись, понимая, что это последние секунды молчания перед разговором, который должен смыть все печали и примирить их.

— Что это? — Зина резко села на кровати и показала на колено мужа.

Слегка распухшее, красноватое, оно было пересечено шрамами и рубцами.

— Зинка, я пять месяцев провалялся в больнице. Мне сделали две операции. Там теперь железка вместо сустава.

Петров говорил, по-детски улыбаясь, рассчитывая на жалость и участие, как ребенок, которому было очень больно, и теперь он хочет увидеть понимание, сочувствие и восхищение его силой воли.

Зина смотрела на него не с восхищением, а с ужасом. Петров решил, что она испугалась задним числом.

— Сейчас уже не болит, — заверил он.

Зина только на секунду почувствовала сострадание, а потом ее захлестнул ужас совсем не того рода, который предполагал Петров.

Ее муж несколько месяцев провел в больнице. И не счел нужным сообщить ей! Будто она неродная!

Будто дрянь последняя! Кто был с ним рядом? Кто ухаживал?

Зина задохнулась от негодования. Смотрела на него с неприкрытой ненавистью.

— Что с тобой? — опешил Петров.

— Я приготовлю завтрак. — Зина надела халат и вышла из спальни.

На кухне Петрова, к большому его изумлению, встретила та же примороженно отстраненная Зина, что и сутки назад.

— Нам нужно поговорить, — сказал он.

— Извини, я тороплюсь на работу.

— Подождет твоя работа! — в сердцах рявкнул Петров.

— Нет, до свидания. — Равнодушная ухмылка.

И не подумала дежурно поцеловать его на прощание.

* * *

Зине во многих книгах встречалось утверждение, будто секс и любовь существуют отдельно. Секс — физиологическая потребность, любовь — высокое состояние души. Они могут не смешиваться, как вода и масло. Но при высокой температуре создают гремучую смесь. Поскольку Зинина любовь прежде не опускалась ниже точки кипения, она считала разговоры о воде и масле совершеннейшей ерундой.

Да, любовь существует без секса, например в детском саду. Секс без любви — абсурд. Ведь и не получится ничего!

Теперь Зина познала секс «по-книжному», любовные утехи без последующих полетов духа. Причем Зина сама задавала тон: совокупляемся, но не откровенничаем. Единение тел с Другим происходило замечательно. К слиянию сердец она была не готова. Зина не рассказывала мужу о проблемах на работе, пресекала его попытки поделиться пережитым. "Спим в одной постели, что тебе еще нужно? Обстановка в доме потеплела, дети успокоились.

Оставь меня в покое".

Петров не понимал жену. Он бился в стеклянный колокол, под который она забралась, и не мог его разбить. Колокол оказался из пуленепробиваемого стекла. В его руках была жена, любимая женщина, и одновременно ее не было. Она заявляла:

— Не хочу ничего слышать о том, как ты провел время.

А на невинное предложение: «Хочешь, я бороду сбрею?» — вдруг покрывалась краской, тушевалась и сконфуженно бормотала:

— Зачем же? Тебе идет. Как хочешь.

И снова пряталась в раковину.

* * *

Петров не боялся врагов, он был готов сражаться с кем угодно и каким угодно оружием. Но перед близкими — родителями, детьми, женой — он был бессилен. Можно было сражаться за них, но не против них. За Зину, но не против нее самой. В этой борьбе он сразу поднимал руки и сдавался на милость победителя. Готов ли он довольствоваться крохами с барского стола? Зинино холодное равнодушие — напускное или истинное? Ее молчаливый отпор — игра или глубокая печаль? Вопросы без ответов.

Зина утешала себя мыслью, что так живут тысячи супружеских пар. Не враги, но и не друзья, спят под общим одеялом, едят за одним столом, воспитывают детей. Конечно, это суррогат прежней семьи. Она пьет чай с заменителем сахара, а живет с заменителем мужа.