Заморская отрава - Елена Арсеньева

Он почти не делал простых прямых ударов, а неутомимо чередовал батманы, то есть удар по шпаге противника и стремительный укол, с ангаже, проворно ныряя своим клинком под клинок Алекса, который несколько раз только чудом уходил от уколов. Каскос не обходил своим вниманием и режущие отвесные удары, причем умудрялся так проворно защититься квартой с терцем или квартой с кругом, что Алекс не успевал воспользоваться мгновенным преимуществом и перейти от защиты в нападение. Неприятно было осознать, что чуть ли не впервые в жизни Алекс перестал диктовать в поединке свои условия, а вынужден принимать чужие. Ему потребовалось время, чтобы понять: самая излюбленная его тактика – непрестанно навязывать противнику защиту, не позволяя перейти в атаку, – теперь используется Каскосом. Ну что же, эта тактика была придумана отнюдь не Алексом – она принадлежала более ловкому, более хитрому, более сильному из двух бойцов. В данном случае, увы, таковым оказывался Каскос…

Ну что же, всякое бывает в жизни! Алексу не раз и не два приходилось биться с более зрелыми, более проворными противниками. Но у него всегда было три преимущества: великолепная техника, хладнокровие и… решимость убить. А это – немало! Потому что даже у самого большого храбреца в решающий миг нанесения рокового удара может дрогнуть рука – вернее, может дрогнуть душа… У Алекса ни рука, ни душа никогда не дрожали. Суть заключалась в том, как он воспринимал битву. Он ни разу не сражался во имя какого-то пустого принципа, вроде защиты чьей-то никому не нужной чести. Он был выдрессированный, обученный убийца, он вывернулся бы из-под любого дегаже или какого угодно ремиза^[6], потому что знал: его задача – убить. От него всегда защищались – даже нападая. Он всегда нападал – даже защищаясь. И как ни был неожиданно опасен Каскос – нельзя не признать, что подобные противники встречаются не часто! – Алексу надо было продержаться совсем немного, буквально несколько минут, чтобы дождаться, когда тело, израненное, избитое, отвыкшее повиноваться, снова обретет прежние навыки, шпага сделается не просто отдельным оружием, а частью руки, частью всего организма, а может быть, когда он сам станет всего лишь частью шпаги как орудия убийства… Алекс уже начал наполняться этими полузабытыми, на какое-то время утраченными ощущениями, почти почувствовал в себе прежнюю мощь, хладнокровие, жестокость к человеку, который ретиво махал шпагой напротив него, сам не понимая, что и зачем делает. У него была масса преимуществ перед Каскосом: ведь, если тот сражался из-за пустого оскорбления и ревности, Алекс твердо решил прикончить не в меру наблюдательного и слишком болтливого секретаря. Не счесть, сколько неприятностей он сумел обрушить на голову Алекса! Главное – еще неизвестно, как теперь разбираться с Кейтом! Поверит ли он Алексу? Удастся ли отвести ему глаза? Может быть, и удастся, если успеть вовремя заткнуть Каскосу рот, прежде чем шпион назовет имя девушки, которая оставила дону Хорхе пресловутый флакон. Ведь если Кейт узнает, что это была Даша, – тогда и впрямь всё можно считать конченым, он не поверит ни единому слову Алекса, сочтет, что тот с самого начала морочил голову своему патрону, вознамерившись спасти жизнь русского государя. О, если Кейт проведает об этом, Алексу придется беспокоиться не только об этом злополучном мальчишке: ему придется всерьез опасаться за собственную жизнь, а самое главное – за жизнь Даши!

…Какое счастье, что он родился на свет с этим чувством шпаги, с этим исконным умением предугадать движения противника, обмануть его, уйти от его обмана и нанести ему удар! Он уже знал, как покончит с Каскосом, он уже чувствовал, что это мгновение близко. Сейчас надо было вынудить противника поменяться с ним местами, чтобы затем прижать к колонне, схватить левой рукой его шпагу за клинок и, сделав сильнейший выпад, проколоть Каскоса насквозь. Алекс наступал, так сильно и стремительно действуя не только кистью, но и всей рукой от самого локтя до влившейся в гарду ладони, что Каскос давно уже перешел от нападения к обороне и теперь просто вынужден был проводить навязанный ему маневр. И вот поворот совершился, секретарь прижат к колонне, шпаги скрестились, и, как ни пытался Каскос держать руку вытянутой, он вынужденно сгибал ее, все ближе и ближе подпуская к себе неумолимого противника.

Алекс почувствовал, как привычная улыбка раздвигает ему губы – прощальная улыбка, которой он всегда провожал на тот свет своих убитых противников! – но вдруг что-то мелькнуло слева от Каскоса, и краем глаза Алекс увидел Кейта. Совершенно равнодушный к мельканию смертельного оружия перед своим лицом, Джеймс стоял, небрежно облокотясь одной рукой о колонну, а в другой крепко держал какой-то небольшой предмет. Поймав взгляд Алекса, он разжал пальцы и шаловливо помахал в воздухе маленьким розовым флаконом с золотой крышечкой.

Все дальнейшее случилось так стремительно, что даже слово «мгновенно» кажется слишком протяжным и неуклюжим для описания происходившего.

Алекс невольно отпрянул и прижал левую руку к груди. Пальцы скользнули по гладкому шелку… карман камзола был пуст!

Выронил? А Кейт подобрал?

В памяти вспыхнуло ощущение рук, сначала стиснувших Алекса мертвой хваткой, потом накрепко перехвативших его за локти… Это Кейт вытащил флакон, когда разнимал дерущихся! Но почему решил показать его Алексу именно теперь, в решающий момент схватки? Чтобы отвлечь его внимание? Но это значит… значит…

Правая рука Алекса дрогнула и на миг отстранилась от груди Каскоса.

В последнем, отчаянном усилии борьбы за жизнь Каскос резко выбросил шпагу вперед. Пышный манжет задрался, обнажив запястье. Острие, скользнув вверх по плечу Алекса, вонзилось в его горло – чуть левее подбородка, как раз там, где напряженно билась жилка.

Кровь брызнула так резко, что обагрила бы кисть руки Каскоса, однако она была надежно скрыта гардой, и всего лишь несколько капель крови попали на бледное запястье, поросшее черными густыми волосами и охваченное золотым чешуйчатым браслетом.

«Так вот кто убьет меня!» – подумал Алекс в странном, почти радостном порыве узнавания. И еще одна мысль промелькнула: «Надо сказать Даше…» А больше он ничего не успел ни подумать, ни сделать.

И уже никому ничего не смог бы сказать.