Испекли мы каравай - Наталья Нестерова

— Хорошо, папа, потом, — сказала она вслух. — Я тебе принесла чистое белье. Давай умоемся, переоденемся.

Когда Таня пришла к отцу в следующий раз, эта сидела в палате. Отец одет в казенное сиротское белье, спортивный костюм и халат, которые принесла Таня, валяются на полу.

Эта, не стесняясь четверых посторонних мужчин, лежащих на кроватях, принялась орать на Таню:

— Не нужны твои подачки! Вспомнила! Когда отец помирать стал. Квартиру хочешь забрать? Фигу тебе! Я там прописана, не дам себя, как шавку, на улицу выкинуть!

Она кричала минут пять, повторялась, твердила одни и те же обвинения и угрозы. Прежде Таня развернулась бы и ушла. Поплакала и укрепилась в решении держаться от скандальной бабы подальше. Но сейчас другая ситуация. И она стала другой. Вооруженных бандитов почти не побоялась, а этой склочницы испугается?

— Вы закончили? — спросила Таня спокойно, когда эта поперхнулась от крика. — А теперь, пожалуйста, помолчите!

Таня присела к отцу:

— Ты хочешь, чтобы я приходила?

Он испуганно затряс головой из стороны в сторону — нет. Таня поцеловала его и вышла из палаты.

И все-таки она навещала отца и до операции и после, подкармливала, платила сестричкам, которые за ним ухаживали. Встретиться с этой не опасалась — та являлась пьяной, и охранники ее не пропускали.

* * *

Татьяна попросила деньги на свадьбу у Андрея. Требовалось немало — платье невесте, костюм жениху, наряды ей и Маришке, белые «кадиллаки», тонна цветов, банкет, свадебное путешествие молодоженов. Андрей легко согласился. Приятно иметь дело со щедрыми людьми. Еще приятнее, очевидно, иметь возможность быть щедрым.

Они обсудили будущую невестку — чистый лист, пока личность не просматривается, но природные задатки хорошие, породу не испортит, а главное — Павлик в ней души не чает.

Татьяне было легко разговаривать с Андреем. Так легко не было никогда: ни до их свадьбы, ни в замужестве, и уж тем более ни в разводе. Какой симпатичный умный мужчина! Очень удачно, что именно он — отец ее детей. И богат, и здоров, и остроумен. С ним никаких утаек — он знает ее подноготную, видел и в лучшие минуты, и в пакостные периоды. Просто брат родной.

Татьяна не отдавала себе отчета в том, что влюбленная женщина, независимо от возраста — восемнадцать, сорок, шестьдесят лет, — искрит как перманентное короткое замыкание и все вокруг заряжаются ее электричеством. Андрей — не исключение.

— Разведка донесла, — сказал он, — что у тебя на личном фронте счастливые перемены.

— Твоей разведке следовало бы подрезать языки.

— Танюша, с учетом перемен, может быть, ты одна или со своим… другом приедете к нам? Или в ресторане? Поужинать, поболтать? Честно скажу — мне тебя не хватает. Просто рядом, просто взгляда, внимания, сочувствия — дружеского, конечно. А… ты? Ты не скучаешь?

Получил удар по мужскому самолюбию, сообразила Таня. Его невольно тешила мысль, что в любой момент может вернуться и она примет его с распростертыми объятиями. И ведь действительно приняла бы! Плавилась от умиления и радости, суетилась, угождала. Или дошла умишком, что нужно стать другой, работала бы над своим новым образом. Раньше. Все — раньше. До Бориса.

— Конечно, скучаю, — легко сказала она.

Так говорят школьным друзьям, с которыми не видятся годами.

Андрей мгновенно уловил ее интонацию:

— Теперь я для тебя как прах умершего в керамической вазе?

— Теперь ты для меня как старый детективный роман.

— Почему? Думаешь, скучно перечитывать?

— Да. Детали сюжета забылись, но кто убийца, помнишь отлично. И прелесть детективная пропадает.

— Танька! Ты — потрясающая женщина! Хоть и жестокосердная.

Не надо обращать внимания на чертиков в его глазах. Что, кукловод, уронил ниточки? Злорадствовать тоже некрасиво. А вот подразнить можно.

— Ах! — кокетливо отмахнулась она. — Каждый день это слышу. Почему вы, мужчины, такие неизобретательные?

* * *

Если человеческую жизнь представить в виде последовательности из падений, ровного течения и взлетов, то сейчас она пребывала в высшей точке взлета. Замерла в эйфории. Все хорошо. Все — восхитительно. Хотела внуков — получит. Толстопузика родного. Будет его купать, кормить, учить словам. А вдруг снова двое? Еще лучше. И как мечтала — не Маришка первая, моя девочка, будет мучиться беременностью, родами, выкармливанием, а жена сына. Дом в Смятинове — живи и радуйся. Деньги — заработаем, силы есть и фантазия не усохла. Но это — на втором плане. На первом — Борис. Он дарил ей большее из того, что может подарить мужчина женщине, — чувство восхищения окружающим миром и собственным отражением в зеркале.

Но именно Борис стал вдруг подливать деготь в цистерну с медом, то есть требовать революционных перемен в раю. У них единственная трудность — нет места, где можно спокойно пребывать рядом и в горизонтальном положении. Трудность вполне разрешимая. Врезать в дверь ее комнаты замок, раз уж бестолковые дети не могут отвыкнуть от привычки в любой момент врываться в ее комнату с воплями «где мой бордовый галстук к голубой рубашке?» или «у меня „молнию“ на платье заело!». Можно ездить на выходные в Смятиново. Приткнуться у матери Бориса, к которой он переехал. Любаша и Василий сдают свою московскую квартиру. Уговорить их поселиться в Смятинове, а самим переехать к ним. Конечно, Любаша может отказаться брать деньги с брата. Уговорить ее, сославшись на безвыходность ситуации.

Но Борис упорствует: мы должны пожениться. Зачем? Имея самое лучшее, что может быть между мужчиной и женщиной, стремиться к тому, что имеет большинство? И со всеми возможными перспективами? Глупо и страшно.

* * *

Борис не собирался торопить событий, не собирался на следующий день после развода бежать в ЗАГС подавать заявление. Но его неприятно поразил тот факт, что Татьяна вообще не хочет оформлять их отношения. Отшучивается, но твердо стоит на своем.

Он мысленно обзывал себя идиотом. Он полагал: стоит ему сделать предложение, она тут же бросится на шею. Она домашняя, теплая и не замужем. Все женщины хотят замуж — правило, такие, как Татьяна, — аксиома. Дудки! Просчитался — не хочет Таня за него идти. Удар был настолько ощутимый, что он даже не находил сил проявить терпение — «хорошо, давай подождем», докучал с разговорами и не мог скрыть уныния. Не нужна ему свобода, если и Татьяна остается свободной!

Она прибегала к испытанному средству — пряталась за пушкинские строчки:

Опять кипит воображенье,

Опять ее прикосновенье

Зажгло в увядшем сердце кровь,

Опять тоска, опять любовь!

Но полно прославлять надменных…

Они не стоят ни страстей,

Ни песен, ими вдохновенных: