В Калифорнии морозов не бывает - Ирина Волчок

В самолёте стюардесса разбудила меня и спросила, всё ли в порядке. Я сказал, что будить спящего человека — это грех. Стюардесса сказала, что я плакал во сне, вот она и подумала, что мне плохо, что мне нужна помощь. Я сказал, что мне поможет только холод. Стюардесса принесла мне стакан воды со льдом. Дура. Я её поблагодарил.

В Чикаго не было дьявольского холода. Вообще никакого холода не было. Мне показалось, что в Чикаго было даже теплее, чем в Москве, но так же сыро. Я снял свою дурацкую дублёнку, засунул в чемодан, взял машину напрокат и отправился на встречу с режиссёром. У него было ещё много дел, поэтому о моём деле мы договорились быстро. Время — деньги. Перед отлётом домой я объездил все парфюмерные магазины Чикаго, которые нашёл. Конечно, безрезультатно. Я знал заранее, что так и будет.

В самолёте я старался не уснуть, хотя очень устал. Боялся, что во сне опять буду плакать. То есть не боялся, но не хотелось бы. Здесь на это смотрели с подозрением. Здесь было принято всё время улыбаться. Если человек не улыбается — это значит, что у него проблемы. Кто захочет вести бизнес с человеком, у которого проблемы?

Я приехал домой, и Барбара сказала мне, что она от меня уходит. Она выходит замуж и уезжает в Европу. Я искренне поздравил Барбару и искренне же улыбнулся. Всё хорошо, никаких проблем. Я подарил ей набор матрёшек и две картины маслом, которые купил на Арбате. Она была очень растрогана, даже предложила на прощанье заняться сексом. Мой отказ восприняла как знак великодушного прощения её измены. Я опять улыбнулся. Она сказала, что я совершенно сумасшедший. В её устах это звучало как похвала. Она всегда так говорила, если ей что-то нравилось: сумасшедший коктейль, сумасшедшие туфли, сумасшедшая машина. На самом деле она не подозревала о том, что я действительно был сумасшедшим.

Через неделю после приезда я позвонил Марку. Поговорили минуты две о том — о сём, потом я спросил, какая в Москве погода. Он сказал, что резкое похолоданье, до минус пятнадцати. Я сказал, что, может быть, скоро опять приеду. Я сказал, что сейчас у меня срочная работа, а в январе освобожусь — и приеду.

Но перед самым Новым годом я опять позвонил Марку, он сказал, что наступила оттепель, всё течёт, будто не Новый год, а восьмое марта. И даже солнце светит как весной. Я ему сказал, что не приеду.

Солнца мне и здесь хватало. И летом, и зимой, и весной, и осенью. От этого солнца можно было сойти с ума. Впрочем, я и так был сумасшедшим.

Я тогда подумал: наверное, надо бы жениться. Но я не знал — на ком. Я решил, что будущей зимой полечу в Россию специально, чтобы найти невесту.

После этого решения я успокоился, жил, как всегда, много работал, заводил временных подружек. Никто из них ни разу не сказал, что я плакал во сне. Всё в порядке, никаких проблем. А через год я полечу в Москву, и там будет настоящая зима, мороз и снег. Я отдышусь, остыну и на холодную голову найду подходящую невесту. А может, даже покатаюсь на лыжах.

Мне эти планы очень помогали жить целый год под солнцем и терпеть временных подружек, которые все до одной были загорелые блондинки и снимались в кино, в мелких эпизодах, а если не снимались, то мечтали сниматься. Иногда я думал: вот странно, все они чем-то напоминают Лилию. Но чаще вообще о них не думал. Тогда я думал только о зиме, о морозе, который единственный может мне помочь. Я уже не очень хорошо помнил, в чём мне должен помочь мороз. Но всё равно мечтал о морозе, как о спасении…

* * *

Александра вдруг поймала себя на том, что уже давно не читает, валяется, уставившись в потолок, и вспоминает зимы начала девяностых. Сейчас ей казалось, что все те зимы были на редкость холодными. Может быть, холодными были и не все, но вспоминались именно холодные. И вообще от всего того времени осталось ощущение постоянного холода. Она даже ни одного по-настоящему тёплого лета не помнила, даже летом постоянно мёрзла, а уж зимой — вообще невыносимо. На работу часто приходилось ходить пешком. Во-первых, потому, что общественного транспорта не хватало, а тот, который был, работал через пень-колоду. А во-вторых, потому, что ей было просто жалко тратить последние деньги на транспорт. Вот и приходилось топать по морозу. Были тогда морозы, были. И ещё какие! Людмила тогда нанялась продавцом какой-то ерунды на городском рынке, прилавок с этой ерундой стоял прямо под открытым небом, Людмила надевала на себя всё тёплое, что было, и всё равно постоянно простужалась. А одна зима была такая, что банки с помидорами и с огурцами, оставленные на закрытой веранде, которая считалась тёплой, однажды ночью почти насквозь промёрзли. А ещё в те годы одна зима была — почти неделю держалось минус тридцать, хорошо, что заранее услышали прогноз, успели укутать все деревья в саду соломой и обернуть плёнкой. Но всё равно многие подмёрзли, особенно вишня, весной пришлось срезать сухие ветки. А ведь Москва — намного севернее, там обязательно должно быть холоднее. Правда, тогда она была в Москве всего два раза, и не зимой, а осенью, так что судить о тогдашних московских зимах не могла, но если рассуждать логично, то можно всё же сделать вывод, что и в Москве те зимы были не жаркими. Не Калифорния. И Марк Львович в телефонных разговорах часто говорил, что в Москве холодно, как никогда. Так что все эти концептуальные жалобы на невозможность как следует замёрзнуть — не что иное, как литературный приём, причём, на взгляд Александры, не из самых удачных.

Впрочем, дело вовсе и не в этом. Дело в том, что это страшно раздражает: ведь человек сам выбрал то, о чём мечтал, как сказал Марк Львович, а теперь сам признаётся, что мечтал не об этом. То есть, получается, сам признаётся, что не мечтал, а планировал. С холодной головой. Ну, и при чём тогда все эти страдания, метания и уверения в своём сумасшествии? Похоже, только для того, чтобы замаскировать прискорбный факт наличия холодной головы. Тотальное отсутствие нормальных человеческих эмоций. Наверное, он и сам это подозревает. Поэтому ему и вправду плохо. Таким везде и всюду плохо, несмотря на статус, окружение, природу, погоду и всё остальное. О таких Славкина бабуля говорила: «Пострадать охота, а о чём — не знает». Да это и из текста ясно. В каждой строчке: всё не так, не то, не те, жизнь не сложилась… А собственно о жизни — ни слова. То есть пара-тройка слов есть, но не больше: с женой развёлся, написал сценарий, слетал в Москву в нелётную погоду, обматерил кого-то, улетел, прошёл по магазинам, вернулся в Калифорнию, мечтает о зиме…

Вот интересно, а он сам-то понимает, зачем живёт? Для чего, для кого, кому на радость, во имя каких таких высоких и благородных целей? Во имя ожидания морозов? В той Калифорнии? Ага, концепция. Оригинально, как говорит Максим.

На столике пиликнул телефон. Ну вот, что называется, не поминай Максюху к ночи. Опять он вмиг протелепал её мимолётную мысль о нём. И что же он нам нынче пишет? А, нет, не пишет. Он нынче фотографирует. Посторонних женщин. А фотографии посторонних женщин присылает собственной жене. Оригинально.

Александра как следует рассмотрела фотографию, которую прислал Максим, попыталась догадаться, что бы это могло означать, догадаться так и не сумела и позвонила мужу.