Визит нестарой дамы - Мария Арбатова

…Я проснулась от телефонного звонка и долго не могла сообразить, где я и с какой целью; когда наконец хрипло сказала «алло», в трубке появился Валерин голос.

– Здравствуй, – сказал он. – Во-первых, я очень соскучился, а во-вторых, что ты делаешь у Аськи?

– Во-первых, я тебе не верю, а во-вторых, сплю, – сказала я, защитной злобностью прикрывая истошную нежность.

– Я не мог позвонить, прости. Здесь сложно с телефонной связью, – промурлыкал он.

– В Прибалтике сложно с телефонной связью? – ехидно поинтересовалась я.

– Если ты меня не бросишь, то я скажу тебе правду.

– Говори, все равно брошу, – предупредила я.

– Я не в Прибалтике, я в Чечне.

– А зачем было врать?

– Чтоб ты не беспокоилась.

– А я и не беспокоюсь, – что за дела? Почему меня надо за нос водить?

– Я завтра прилечу.

– Обещал сегодня.

– Так вышло. Будешь рада?

– Посмотрим, – не то чтоб я собиралась закатывать сцену, а почему-то командировочная накладка показалась очень обидной. Не сама по себе, а в свете Димкиной материализации, ведь Валера должен был знать, чувствовать, что он мне здесь нужен. У меня, конечно, идиотский характер, я быстро завожусь и потом жалею. Но я совершенно не поняла, почему со мной играют в кошки-мышки. Я заснула и видела во сне, как мы ругаемся с Валерой, он такой загорелый, привез мне фруктов из Чечни в плетеной корзине, а я выбрасываю фрукты и кричу, что меня не устраивает брак, в котором люди не доверяют друг другу, а он смеется и обнимает меня, и от него пахнет табаком и коньяком, и у меня кружится голова, когда он меня так обнимает…

И вдруг я проснулась от ужаса. До меня наконец дошло, что в Чечне идет война… Я лежала, похолодев от ужаса и омерзения к самой себе… Я лежала так долго. Может быть, час. Потом раздался звонок в дверь.

Димка стоял на пороге, глаза и щеки у него горели.

– Вставайте, граф, вас ждут великие дела! – заорал он.

– Натешился? – спросила я вяло.

– Сейчас тебя буду тешить.

– Не хочу, – промямлила я.

– Тебе дозвонился твой крендель?

– Да. Он в Чечне. Завтра прилетает.

– В Чечне? – переспросил Димка. – Но ведь там война!

– Война, – огрызнулась я. Только моя автопилотная жизнь без заглядывания в газеты и телевизор могла так долго маскировать, куда Валера ехал. Ведь можно было догадаться по обрывкам телефонных разговоров! Боже, какое я бревно! Вдруг с ним что-то случится!

– Пойдем скорее! – заорал Димка и поволок меня из Аськиного дома. Он был перевозбужден, как малыш после дня рождения, когда гости ушли, а он хочет куда-то бежать, зачем-то прыгать.

В детской я обомлела. Все эти догорающие свечи, серебрящиеся бокалы, брошенные тарелки и блюдца с деликатесами… Все эти запахи пряного, мясного и шоколадного, золотые обертки и ужимки орхидей, смешанные с летними сумерками… Просто голландская жирная парадная живопись имени законченного праздника. Все-таки всегда умел создать атмосферу, подлец!

Он запихнул меня в кресло, дал в руки стакан с шампанским и включил видео. Сам же трепыхался на стуле, как попугай на перекладине, покачивая ногой, пританцовывая всем телом, расстегивая, расхристывая и сбрасывая женское убранство. Даже притащил какой-то гель, потихоньку отклеил ресницы и бросил их в чистый бокал. Я медленно приходила в себя, хотя думала только про Валеру.

На экране возникла комната в девственной прелести, салаты и закуски на старте, свечи в состоянии свежей эрекции, павлиньи какие-то салфетки в веерно-фламенковом надрыве, какой-то он зелени настриг икебаной на всю катушку! Не хватало только симфонического оркестра!

– Ты б еще винограду сверху положил! – опустила я его любимым булгаковским, пробуждая себя облизыванием ледышки в шампанском.

– Все красивое вызывало в ней неизъяснимое раздражение! – парировал Димка. Настроение у него было победительское. – Я включил видео на звонок. Представляешь, Васька вломился на сорок минут раньше!

– Конечно, это тебе не Америка, чтоб вовремя приходить!

На экране возник непластичный Васька в подаренном джинсовом костюме. Димка в полной дамской упаковке и дымчатых очках усаживал его лицом к камере.

– Я пришел пораньше. Больше никого? – озираясь на стол, спросил Васька.

– Никого. Аперитив? – засуетился Димка, колдуя над бутылками.

– Ну не слабо тут нажарено, напарено, – сказал Васька. – Водки я бы принял.

– Какой именно водки? – запрыгал Димка, сверкая стеклами очков и бутылок.

– Прямо Фигаро, – хихикнула я.

– Не отвлекайся, сейчас будет пенка! – мигнул Димка, как в детстве, когда мы по триста раз смотрели «Кавказскую пленницу» и «Семнадцать мгновений весны».

Васька опрокинул в себя водку, забросил сверху кусок рыбы и уставился на Димку.

– Я хочу сказать… – произнес он торжественно, потом смолк и вдруг рявкнул: – Покажи руку!

– Зачем? – испугался Димка на экране, пока Димка рядом со мной корчился от хохота.

– Покажи! – приказал Васька. Димка протянул к нему правую руку. – Этот палец я сломал тебе в седьмом классе. Твоя мать бегала к директору школы и орала, что из тебя теперь не получится Ойстрах. Он у тебя еще неправильно сросся!

– Не Ойстрах, а Клиберн! – вяло ответил Димка, отошел подальше, налил себе и выпил. Повисла пауза.

– Я не понял, зачем танцы с переодеваниями? Или ты педиком стал? – грустно спросил Васька.

– Я думал, будет весело, – еще грустней ответил Димка.

– Весело-то будет, мало не покажется. Вот как все соберутся, так веселье и начнется.

Они снова застыли в тяжелой паузе.

– Да я и сам бы бабой нарядился, чтоб на все посмотреть. Интересно ведь, – сказал Васька.

– Ты зачем пришел? – сурово спросил Димка.

– За деньгами.

– Врешь!

– Ну вру. Да и откуда у тебя, у раздолбая, деньги? Я тебя с первого класса знаю.

– Как думаешь, они тоже догадались, что это я? – спросил Димка.

– Нет. Зачем им? – ухмыльнулся Васька.

– Как это «зачем»?

– Тут надо или все видеть, или ничего не видеть. А у них черное – белое, красное – зеленое. Инстинкт самосохранения, все как в кривом зеркале, а дай увидеть себя в прямом – завтра повесятся.

– Ты ж с Пупсом, говорят, и не жил последние годы. Так, ночевать ходил. Что ж ты волну гонишь? – спросил Димка, рассматривая стакан с водкой на свет.

– Не мог жить, вот и не жил. Презираю я ее и всегда презирал. Это сильное чувство. Я вообще думал, что это любовь такая, в такой собачьей форме. А теперь вот и себя презираю, что не ушел вовремя, что полжизни коту под хвост хлопнул. – Васька опрокинул новый стакан.